Корсаков И


Корсаков И.А.












Сила любви




повесть в десяти рассказах














Бусечке посвящается







О, здравствуй, бумага!

Давно мы с тобой не встречались!

С каким же я флагом

когда-то покинул тебя?..

И как же вы, строки,

и как же, слова, вы, наверно, отчаялись,

но трудно идти к вам,

совсем никого не любя.

О, здравствуй же, тонкое

славное слов многоцветье!

Как все эти годы

по нежным скучал я словам!

Лишенного детства, они,

как любимые дети, меня согревали -

и я тебе это отдам.

Отдам, словно чистую свежую воду.

Отдам, словно воздух -

дыши, а захочешь - так пей.

Взамен попрошу

удивительно, сказочно много:

почти что как дьявол,

души попрошу я твоей.

Не руку -

пишу я своими руками.

Не сердце -

нам боли довольно одной.

Но душу -

прошу,

потому что дыханье стихами -

дыханье одною,

одною совместной душой.





* * *

РОШКА

Такого кота, я, наверно, не встречу больше никогда, так что историю его я когда-то считал не рассказом, а повестью.,

Прошку трудно описать, столь необычна была его внешность. Достаточно крупный, сильный, но нисколько не грациозный. Среди бесчисленных прозвищ, которыми одаривали Прошку, было, например, и "Вахлак". Или, например, заходит кто-нибудь в комнату и, впервые увидев Прошку, спрашивает: "А это что за чучело?" И такая кличка хоть немного, но тоже отражала суть его облика.

Походка у Прошки была тяжелая, совершенно не кошачья, но как же он мог преображаться! И становился стремительным if чрезвычайно ловким.

Цвет его был однотонно грязно-серый, даже без обычного у кошек белого пятнышка на горле. Цвет Прошки был именно грязно-серый, настолько грязно, что кот выглядел так, словно его только что вытащили из помойки, тем более, что он всегда был в каких-то опилках, стружке и другом мусоре, которые Прошка неведомым нам образом находил и нацеплял на себя, живя в чистой экспериментальной комнате.

Шерсть - длинная, с очень густым, свалявшимся почти до уровня войлока подшерстком. И при этом от блох, похоже, кот не страдал.

Глаза. Это описать труднее всего. Знаете, одно время были распространены всякие определения сверхчего-либо (сверхскорость, сверхточность и т.п.). Сверхпочерк определялся, например, как почерк пьяного врача, если врач пишет ручкой, украденной на почте, сидя в разбитой телеге, во весь опор мчащейся по булыжной мостовой. В этом смысле у Прошки были сверхглаза, но как назвать их? Было у нас такое, скажем, определение: "глаза пьяного гипнотизера". Это понятно? А если добавить при этом: "поутру, когда ему обманом дали какую-то гадость" - то это что-нибудь проясняет? Трудные были глаза у Прошки. Смотрит он на тебя - и словно бы говорит: "Ну вот, и ты еще тут..." При этом явно имеется в виду - на белом свете.

Называли его и хипарем, но тоже разукрашивая прозвище всевозможными цветастыми навесками.

Даже если Прошка снисходил до изображения ласки, взгляд его все равно был суров, испытующ, всегда исподлобья.

Весил он 3900-4000 граммов.

Теперь нужно рассказать, на каком фоне в лаборатории появился Прохор.

К моменту его появления в комнате жили три кошки: Васисуалий Михайлович, Федя и Дуся-развратница. Под мудрым руководством белой крысы они жили достаточно дружно.

Но сначала о кошках.

Васисуалий Михайлович был кот кровей благородных. Его принесли из семьи академика. Принесли прямо в лабораторию. Был он белый с черным, короткошерстный и очень ухоженный.. Вальяжный был первое время - прямо член Государственной Думы предреволюционных времен. Или какого-нибудь боярского совета. Ну и довальяжничался, видать.

Попал он в лабораторию по совершенно дурацкому поводу. Отказывался есть что-либо, кроме сметаны, "а сметана последнее время стала не та, он капризничал, голодать стал. Ну, думаем, чем ему так мучиться..." Знакомая песенка, не правда ли?

В момент своего вступления (царственного) в лабораторию кот весил 5100 граммов. В лаборатории он не похудел, хотя сметану видел только во сне. Ел мясо (сырое и вареное), сырую рыбу, но ел также и проростки овса, и даже просто хлеб - "за спасибо".

И пил не молоко, а воду. Молоко не очень полезно для желудка кошек. Считается же почему-то, что оно страсть как полезно, вроде капусты для кроликов. Между тем, капуста кроликам просто вредна -и есть они ее не будут, если есть хоть что-нибудь другое.

Молоко, впрочем, мы избегали кисам давать, думая не только о кошках, но и себе. Если кошек в комнате несколько, то они, когда у них расстраиваются животы, начинают прятать друг от друга свои интимные дела. Извините, но очень трудно убирать то, о чем не знаешь, где оно. Диета поэтому была суровой: мясо, рыба. И кошки чувствовали себя прекрасно.

Васисуалий Михайлович почти все свободное время проводил в неподвижности. Он смотрел в окно. Если мы закрывали ему обзор ладонью, он без эмоций, находясь, как всегда, выше всего на свете, вытягивал шею и поверх ладони продолжал смотреть в только ему одному известную точку заоконного пространства. Если вы еще приподнимали ладонь, он с той же невозмутимостью пригибался. На вас - ни взгляда. Сбить его с этого занятия можно было, только сняв с подоконника. Васисуалий не сопротивлялся. Олимпиец.

Потом появилась Дуся. Поступила она из вивария. Кошка имела вид самый босяцкий. Короткошерстная, какая-то серо-буро-коричневая с плавными и хаотическими переходами цветив. Бродячая, в общем.

Была она до крайности вертлява. Появляется еда - истерично просит, все ноги обколотит, а есть потом не будет.

Завидев монумент Васисуалия на окне, тут же взялась к нему приставать, принимала (по ее, конечно, мнению) жутко соблазнительные позы - и Михалыч не устоял. Он уставился на Дуську, долго, пристально на нее смотрел (она тоже замерла, вытаращив на него глаза, и тихонько подвигалась все-таки к Васисуалию), потом решил, видимо, что заоконная даль более достойна его личности, чем вся эта суета сует.

И больше он до Дуськи не снисходил, несмотря на все неуемные ее старания.

Настала очередь Феди. Такой, знаете, мужичок. Корявенький такой и, хотя внешностью был похож на Дусю, характер имел совсем другой. Обстоятельньтй был гражданин, серьезный. Избегал демонстраций. Федя тихо так, без нажима занял в троице главенствующее положение и есть начинал всегда первым. Дусю, которая и на него обратила свой пылкий взор, принял благосклонно, но с некоторой снисходительностью, которая, впрочем, спасала Дусю от побоев с его стороны.

Однажды вечером (а работали мы в те золотые времена с утра до также по субботам и воскресеньям) врывается в комнату один мой приятель (из нашей же лаборатории), держа в руках крупную, граммов на четыреста, белую крысу.

- Скорми эту гадину своим!

- Спасибо, конечно, а чем она тебе насолила?

- Да перекусала всех, провались она! Зверь, а не крыса. И других бьет. Одна в клетке, никто с гей не выживает.

Есть у крыс такая штука. Встают две друг против друга. Умываются, красиво выглядит, да только это умывание на самом деле - грозный знак агрессии. Стоят, стригут друг друга глазами.

В результате одна из крыс не выдерживает этого бескровного поединка и испускает дух.

Ну и бросил он крысу на пол. Прямо на кошек, которые - все три – тут и стояли. Любопытствовали.

Кошки - врассыпную (Васисуалий - величественным шагом), а крыса - в трубу линолеума, что лежала под экспериментальной камерой. Эту камеру я сам и строил, так что наблюдалась экономия материалов. Вытряхнули мы крысу из этой трубы - она тут же за какой-то ящик забилась. Выковырнули и оттуда - и с превеликими осторожностями привязали к очаровательному хвосту крысиному кусок монтажного провода, сильно облагородив внешность животного. Правда, провод мы привязали к ножке экспериментальной камеры.

Обидно мне при этом было за кошек, которые следили за нашими манипуляциями с расстояния более чем солидного. Знал бы я, что будет впереди!

А впереди оказалось следующее.

К привязанной крысе первой подошла Дуся. Причем - наверно, от широкого сердца - явно с целью знакомства. Хотела потрогать крысу лапкой и, получив сильнейший укус, - а зубы у крысы выли огромные - с криком отлетела.

Васисуалия пришлось к крысе подтаскивать, но он, видимо, по категорическому императиву Канта, не только требовал почтения, но и сам ко всем почтительно относился. Почтение же по Михалычу - это значит не приставать без дела. Еще лучше, если и по делу. Не стал он с крысой общаться. Развернулся - и на подоконник.

Федя был после операции, которую он, кстати, перенес не очень хорошо. Наверно, Федя был исходно не совсем здоров. Через несколько дней, однако, кот начал есть и в этот-то день появилась крыса. Зная решительный, мужицкий Федин характер, мы не сомневались, что уж он-то отомстит за славное кошачье племя.

Пошатываясь, но уже деловито, Федя подошел к крысе. Собрался, бросился - но силы его были все-таки еще не те. Крыса увернулась, при этом успела еще и Федю пару раз тяпнуть. И схватка была окончена.

Так и осталась крыса в комнате. Уже на свободе и в роли явного лидера этого микроколлектива. Теперь уже она ела перной.

Однажды утром я приехал с Прохором. Вытащил kot.i из мешка. Все, как обычно, в общем. Кот, правда, был необычный, но я тогда этого еще не знал.

Прошка встряхнулся и своим неподражаемым взглядом утомленного жизнью киллера стал осматривать комнату. Остановился на крысе, которая поспешала к нему. Наверно, чтобы объяснить диспозицию.

Они объяснились в мгновение ока. Прошка отшвырнул лапой еще секунду назад живого и уверенного в себе вожака и уставился на остальных. Это выглядело примерно как "Кто следующий ?"

И - представьте себе! - Васисуалий, тяжко бухнувшись с подоконника, пошел к Прошке. Федя, по смерти короля вернувшийся на трон, попытался преградить Васисуалию путь, но тут Прошка сам неуловимым таким броском оказался между ними.

Несколько минут - в абсолютной тишине - они фехтовали глазами. Не знаю, о чем договорились, но только Прошка двинул - я к окну, по пути огрел лапой Дусю (просто так, для порядка) и прошелся вдоль трех кусков кошмы, на которых - у каждого свое, и ошибок здесь не случалось - были спальные места кошек.

Прошелся - и вернулся ко мне. Встал около йоги, глянул уголовно и хриплым мявом что-то сказал. Ну, я положил четвертый кусок кошмы. Во время этой процедуры Прошка неотступно следовал за мной, а затем улегся на кошму. Троица старожилов обступила его, но он закрыл глаза - и все тут.

Убиенную крысу, к которой Прошка почему-то так и нe приступил, я тут же выкинул. Дело в том, что, кроме Прошки, я и корм еще из вивария привез. Я сам кормил кошек. Во всяком случае, стремился к этому.

После того как вхождение Прохора в коллектив завершилось мирно (что следует считать чудом, так как обычно это дело проходит в длительных боях, особенно если речь идет о власти), я взялся за кормление.

Выглядит эта процедура просто. Вытаскиваю я из специальной сумки мясо или рыбу, нарезаю довольно крупными кусками, окликаю кошек (по старшинству) и раздаю порции. В принципе, ничего хитрого нет, важно лишь, что Я это делаю. Ну так вот, вынул я из сумки кусок мяса килограмма так на полтора и тут же черт! - то ли бросил его, то ли у меня его вырвали. Рука в крови. Это Прохор стрелой вылетел из-под батареи (все видел, оказываются, хоть и притворялся спящим) и, сбив по пути Дусю и Федю, через мгновение висел у меня на руке. В следующее мгновение он, видимо, решил оставить руку на завтра, а мясо взять на сейчас. И гут же, около моей ноги, придерживая здоровенный кусок одной (!) лапой, издал такое рычание, как будто он незадолго до этого тигра проглотил.

Как я его не пнул - не знаю. Может, это жуткое рычание меня затормозило. Может, эта фантастическая молниеносность. А может, жалость. Ведь не от хорошей же жизни - от голода он бросился на еду.

Отнять у него мясо в это утро я не пытался и решил, что других, так и быть, покормлю рыбой.

И тут я сделал ошибку. Я бросал куски рыбы не очень далеко от Прошки, и он, не теряя контроля над мясом, все их подобрал.

Может, потому еще у меня нескладно все вышло, что рука болела - и я торопился закончить кормежку, чтобы заняться собой. Но тут уж мне стал так интересен творимый Прошкой спектакль, что я и про боль забыл. Зачем ему столько? И он мне объяснил, зачем. Широко расставив передние лапы, вцепленные в рыбу, и непрерывно урча, он тут же съел жуткое количество мяса, но и, наевшись, от остатков мяса и рыбы не отошел. Сидел и смотрел на остальных.

Спустя некоторое время к Прошке подошел - кто бы вы думали? Васисуалий! Видимо, полагал, что ему воздастся за то, что первый признал Прошку. И ему воздалось. Прошка с такой зверской силой врезал ему по морде, что Васисуалий, кот едва ли не в полтора раза крупнее (во всяком случае толще и мордастее), на ногах не устоял.

И тут Дуся, уже битая Прошкой неуемная Дуся, опять подкатилась к Прохору. И получила мясо.

Своей корявой походочкой подкрался Федор - и был одарен рыбой. После чего Прошка ушел на свой кусок кошмы. Васисуалия он, так сказать, вычислил. Последнему - что останется.

И только тут до меня дошел смысл происшедшего. Прошка не только за ничтожное количество времени установил свое безоговорочное главенство в коллективе, он еще и установил иерархию отношений (точнее, отношения, своего отношения). Но это не все. Произошло большее. Теперь уже не я, а он, Прохор раздавал еду.

Он стал не только вожаком. Он стал хозяином.

- Ладно, - думаю. - Завтра сразимся.

Назавтра я доставал мясо с большой осторожностью, готовясь бросить его едва ли от уровня груди - этот черт патлатый опять прыгнул на меня!

Снова боль, но еще больше обида. И злость. В конечном счете, мне с ним работать! Я решил навести порядок, но как это сделать с таким исчадием?!

Уж не знаю, как это меня осенило, но я ударил Проыку. Ладонью. Не очень сильно, но вероломно. Говоря ласковые слова. И в результате отшвырнул от мяса. Кот с диким ревом кинулся на меня, но теперь уж меня так запросто переиграть было нельзя. Я снова опередил его, а сам, откидывая его от мяса, все так же ласково звал: "Проша, Проша..." Протягивал ему мясо. И не давал.

Борьба длилась недолго. Он остановился. Замер в метре от меня - и только взгляд стал таким напряженным, ну прямо жег меня. Пауза длилась около минуты, после чего Прохор, не отрывая от меня глаз, медленно пошел ко мне. Я убрал руку от мяса. Он начал есть. Без рычания. И тут я погладил его. Он прервался, глянул на меня, сказал: "Мрм", - и снова принялся за дело.

Честное слово, словно камень свалился у меня с души.

При следующей кормежке порядок был таков. Я вытаскивал мясо, Прошка мотался по полу, как ртуть, или, точнее, как кусочек натрия по поверхности воды. Глядел кот на мою руку и своими стремительными перемещениями отслеживал ее движения. При этом глухо урчал и даже словно постукивал чем-то, лапами, наверно. И захватывал все куски. Раздавал: Дуся, Федя, Михалычу - что достанется. Доставалось-то всем вволю, но Прошка важен был ПОРЯДОК.

Я не лез в эту его жизнь, тем более, что на меня он теперь не посягал и, более того, разрешал себя трогать во время еды. Я даже мог взять у него мясо или рыбу (я не преступал закон и изъятое всегда возвращал Прошке же, не внося сумятицы в умы ЕГО вассалов). Он видел это. Он, кажется, видел и понимал все.

Спустя некоторое время подошла и Прошкина очередь пройти через вживление электродов. Я, видимо, был уже неравнодушен к этой бестии и не без волнения шел на этот шаг. Что будет с группой, пока Прошка будет слаб?

Оперировал после утренней раздачи еды (в общем-то, в нарушение принятых норм). До вечера Прошка спал. Что было ночью - не знаю, но уже утром следующего дня этот дьявол стоял посреди комнаты и вершил порядок.

То ли оттого, что ему в этот день досталось больше ласки, то ли еще по какой причине, но с этого дня наши отношения из формальных: хозяин главный - хозяин прайда - вассалы - стали меняться. Мы с Прошкой подружились.

Как он понимал человеческую речь! Например, иногда Прошка забирался на стул, что вообще-то не разрешалось. Нравилось ему на стуле или, особенно, в моем кресле лежать. Может, кошма ему не подходила из-за того, что она как у всех?

Ну вот, заберется он на стул, а я ему: "Прохор, слезь со стула!" Имя свое, кстати, знал в любых модификациях, хотя до этого, скорее всего, и понятия-то не имел, что он - Прошка или кто-нибудь другой, а не просто "Я". Итак, "Прохор, слезь со стула!" Слезет, начнет шататься по комнате. Или, при тех же обстоятельствах: "Прохор, иди на место!" Слезет, пойдет на кошму. "Проша, опять забрался! Иди ко мне, поговорим". Идет (я сижу перед мини-ЭВМ), садится рядом. Эти минуты, как и наши разговоры, Прошка очень любил. Вообще проявлял интерес к моим манипуляциям вокруг анализатора. Сидел около меня подолгу, перенодя взгляд с экрана на мои глаза, а с них - на руки, занятые клавиатурой. Тут-то мы и разговаривали.

- Ну что, Проша, как жизнь?

- Мряу!

- Скучно, говоришь? (Интонация у Прошки была действительно такая - скучная).

- Мрмр!

- А.., понятно. Значит, тебе просто компания наша не совсем подходит?

Не могу, к сожалению, подобрать сочетания звуков, которые бы соответствовали Прошкиным высказываниям. Одно скажу: он не повторялся - и впечатление диалога было полнейшее. Разговаривать мы могли подолгу.

Да, еще одна интересная деталь. Не помню, чтобы он хоть когда-нибудь мурлыкал.

Для экспериментов, в которых участвовала эта четверка, киса помещалась в такой ящичек из плексигласа, по размерам примерно соответствующий кошачьим. Понятно, что кошки не очень рвались в этот ящик. Обездвиживание - не самая большая радость для них, поэтому приходилось, так сказать, "помогать" занять рабочее место. Само собой ясно, что после эксперимента киска поощрялась чем-нибудь особо вкусным. Но чтобы идти в эту неудобную коробочку после слов "Ну что, Проша, пойдем поработаем" - это надо было видеть!

Вообще-то эти слова говорились всегда, когда кота брали на руки, чтобы отнести к этой самой колыбельке. Но однажды, после нескольких уроков, я случайно сказал эти слова чуть раньше. И тут Прохор встал с кошмы и направился к рабочему месту!

Думаю, не надо объяснять, что другие коты в ответ на такое предложение и ухом не вели.

Теперь самое главное.

Кроме опытов на таких кошках, как Прошка, Васисуалий, Дуся или Федя (эти опыты называются хроническими), были у нас и так называемые острые эксперименты. Длятся они всего один день и направлены обычно на поиск таких закономерностей работы мозга, которые иначе как при работе на открытом мозге не выявишь.

Представьте себе, например, такую ситуацию. Пусть память формируется на причинно-следственную связь двух каких-то видов информации. Самый простой, можно сказать, традиционный пример: ребенок, тронувший рукой пламя свечи. Боль и пламя связываются в один смысловой клубок. Происходит обучение.

Формируется память (след памяти - говорят специалисты). В реальных научных экспериментах все, конечно, посложнее, но суть такова. Да и не о хитростях организации таких опытов сейчас речь.

Возникает ли при обучении функциональная связь между областями мозга, отвечающими за эти два вида информации?

И вот однажды вечером ответ на этот вопрос был получен. Положительный ответ.

Нужно быть экспериментатором, естествоиспытателем, чтобы понять, как сильна может быть жажда повторения результата. Увидеть хотя бы еще раз! Ведь сколько лет, да что там десятилетий, ученые бились над этим вопросом! Все считали, что такая связь есть, но увидеть ее не на словах! А тут еще одним махом был получен и ответ на вопрос, с помощью какого химического вещества эта связь осуществляется.

Нужен, просто необходим еще опыт! А кошек в виварии - я это знал - нет. И вот тут - так уж все совпало - неутомимый вахтер принес какую-то не трехшерстную, а прямо-таки разноцветную кошку. На мой взгляд, изрядную замурзайку.

На мой, но не на Прошкин.

Это была настоящая любовь с первого взгляда. Я не знаю, что было бы со второго. Не дошло дело до этого.

Прошка буквально оцепенел. Вы видели когда-нибудь глаза влюбленной кошки? Я видел. А если это Прохор - представляете метаморфозу?

Это пестренькое существо ничего не заметило. Ничего эта случайная гостья не поняла, а Прошка смотрел на нее - как бы это сказать? - как на икону. Встревожилась Дуся, попыталась вмешаться в это безобразие (тем более, что властелин проявлял явную слабость), но, получив пару затрещин, ретировалась.

Васисуалий отказался от заоконного пространства и уставился на Прошку и эту красотку, которая даже имени-то не имела да и не успела его получить.

Федя. Он подошел к Прошке, расположился близенько от него и замурлыкал. Прошка оглянулся на Федю, боднул того этак ласково (знаете, как это делают кошки?) и в немом обожании продолжал смотреть на явившееся ему чудо.

Черт возьми! Все все понимали, и только она одна - нет! Впрочем, я - тоже. Я ведь тоже не все по-настоящему понимал... Мне, видите ли, было интересно...

И в результате утром следующего дня эта безымянна-t кошка пошла в острый опыт. Сейчас, спустя время, можно осуждать меня, да я и сам нередко казню себя: "Ну что мне так загорелось? Ведь не перевернулся бы мир, если бы этот день был без эксперимента". Но нет, работа пошла своим чередом. А ведь и нужно-то было всего-навсего, так сказать, прооперировать Прошку обратно и выпустить эту пару на волю. Думаю, они бы решили свою судьбу лучше, чем у меня с ними получилось...

Правда, все это я теперь говорю... Я, многому у Прошки научившийся. В то же роковое утро один из главных уроков моей жизни был еще впереди.

Надо сказать, что кошки наглухо лишены, как бы это сказать, стадного чувства, что ли. Ну, например, грачи или вороны волнуются, когда их собрат попал в беду. Стараются помочь. Не то у кошек.

Вы можете давать одной кошке эфирный наркоз - не очень эстетичная процедура, к сожалению - а другая кошка в этот момент будет мурлыкать и тереться о вашу руку. Ту руку, что держит эфирную маску!

Кошка может запрыгнуть в экспериментальную камеру и спокойно созерцать животное, находящееся там в специальном станке. Совершенно не волнует кошек и смерть собрата. Во всяком случае, таким выглядит кошачье поведение.

Прошка более чем за полугодовое проживание у нас видел многое. Его, как и всех, не волновали такие "мелочи". Но надо было видеть Прошку, когда я давал наркоз его возлюбленной!

Легко, как это ни странно, описать выражение собачьей морды, но как описать кошачью, если, предположим, на ваш взгляд, кошка плачет? Если кошка страдает. И не от боли физической. Как же это сделать тем более, если речь идет о Прошке? Он стоял в метре от меня и, как раньше писали, со смертной, иначе не скажешь, тоской смотрел на происходящее.

Предварительные процедуры, после которых "острая" кошка (то есть кошка, идущая в острый опыт) попадает в экспериментальную камеру, выполняются на такой специальной доске. Так было и в этом случае.

И, как только я перевел кошку в камеру, Прошка улегся на эту доску. Я снял его. Он был словно ватный. Он был, как сомнамбула. И как сомнамбула, вернулся на доску. На ней лежала ОНА.

После операции я устроил перерыв для кормления хронических кошек. Прошка с доски не встал. Растерявшаяся свита его не знала, что делать. Крепко был вбит порядок в их головы - и вдруг все изменилось.

Постепенно кошки все-таки начали есть, растащив еду по укромным уголкам. Раньше, получив еду от Прошки, они ели открыто. Но мне было не до этих тонкостей. Я занялся Прошкой. Не принял он от меня еду...

Прошел день. Закончился эксперимент. Неудачный, кстати сказать. Кошка оказалась несколько глуповата. По меркам опыта, конечно.

После опыта я заворачиваю кошку в бумагу. Печальный, но, увы, стандартный финиш острого эксперимента. Тут-то Прошка и встал с доски, угрюмо отследил прощальную процедуру и - я клянусь - все понял. Он понял, что из этой комнаты не выходят. Из нее выносят. Что он думал обо мне - и предполагать не хочется.

На следующее утро Прошки в комнате не было. Никто, вроде, и не выпускал его - кот пропал.

И только вечером, по окончании очередного эксперимента, я вновь увидел его.

Было в комнате сооружение из картонных коробок. Коробки здоровенные, из-под осциллографов, были сложены колонной почти до потолка. Там-то и таился Прошка - и только вечером, когда зашуршала та самая бумага, он вылез из убежища, отследил "вынос тела" и, не скрываясь, полез обратно.

Кот отказался есть, но видно было и большее. Он отказался от жизни. Нет, Прохор не заболел. Душа у него не выдержала - и он не угасал, отказавшись от еды и какого бы то ни было общения. Он сгорал. Он просто-напросто не мог и не хотел жить без нее. Тем более в этой комнате. Может быть, и потому, что я был рядом.

На третий день вечером Прошка уже не смог спуститься из своей явной тайной обители. Он упал.

После истории с Прошкой я далеко не сразу смог продолжать экспериментальную работу. И все-таки продолжил, как это ни стыдно. Для того, чтобы ее прекратить, надо было самому полюбить...



* * *


Это только казалось,

что боль уже неизлечима.

Это только казалось,

что жизнь навсегда умерла.

Что уже никогда

мне не быть хоть чуть-чуть, но любимым,

чтобы пела душа,

непривычно чиста и светла.

Это только казалось,

что будет уделом отныне

ждать того, кто уже

никогда ни за что не придет.

Это только казалось,

что сердце уже не остынет,

потому что оно -

почерневший от горечи лед.

Жизнь не часто ведет себя мудро.

Чаще - ровно наоборот.

Так спасибо тебе

за поющее чистое утро.

И спасибо тебе

за тепло, растопившее лед.


* * *

СНОВА О ПРОШКЕ



Память держит. Память не дает исчезнуть прошлому, но это происходит и затем, чтобы настоящее и будущее не оборачивались повторением былого. Может быть, именно поэтому Прошка, что сейчас с нами, совсем не похож на главного героя первого рассказа этой повести.

Во-первых, он красавчик. Во-вторых, игрив, как котенок. И вообще он попугай.

Самый обычный. И самый необыкновенный.

Как уже может догадаться уважаемый читатель, Прошка сам прилетел к нам. Удивительного здесь немного. Даже бабочки почему-то именно на меня садятся. Просто однажды морозным ноябрьским утром он пролетел вокруг меня каким-то нелепым мотыльковым летом - трепещущее ярко-зеленое пятно - и уцепился передо мной за темно-серую стену здания. Совершенно машинально я протянул к нему руку, и Прошка перебрался ко мне на палец. Также не успев ничего сообразить, я сунул птицу в карман пальто (мороз 18 градусов!), а потом уже сыскал Прошке обувную коробку, в которой и потащил его на работу. Там попугайчик был угощен хоть чем-нибудь едва ли не каждым сотрудником лаборатории - в зависимости от фантазии угощавшего.

Вечером Прошка поехал со мной домой и до ближайшей субботы жил в корзине для фруктов. Потом появилась клетка - и стал этот двух-трехмесячный птенец у нас расти да слов набираться, начиная с самых главных: птичка, Прошечка, Проша, хороший - ну и так далее насчет поговорить.

Кроме слов, произносимых относительно ясно, Прошка напевает прорву музыкального журчания, но интонации там! Haша речь, смех, а то вдруг скрип дверцы - но все это так ускорено, что обычным магнитофоном не обойтись, чтобы разобраться в его тирадах.

Со временем Прошка и в беседы стал вступать, и в движении научился говорить, а вначале это журчание, видимо, требовало огромных усилий и удавалось лишь нахохлившемуся, с прижмуренными глазами и плотно поджатой правой лапкой Проше.

Да еще и содрогался весь, бедный, и вообще, кажется, в транс впадал.

В отличие от говорения, понимание речи далось Проше без усилий. "Трюк" - пожалуйста. "Опасно" - ясненько. В ручку", "В норку" - рад стараться. "Купаться" - большое спасибо:

Вот уж любитель в воде побултыхаться! Извозится и - мокрющий, глаза страдальческие, перья в разные стороны - дрока от холода, начинает в каком-нибудь закутке, что потеплее, сушиться и одновременно чиститься.

Никогда не представлял, что в такой малюсенькой птичке (особенно крохотной, если Проша разгуливает по полу) может быть такая бездна сообразительности, озорства и юмора.

А чутье! Уж сколько об этом говорено-переговорено, сколько я сам всякого видел - и все равно Прошка удивляет. Иногда кажется: и задумать-то что-нибудь не успел - а он уже реагирует. Я могу долго заниматься с ним, он будет лазить "в норку", играть в "побегаем", в "поклоны", в "ав-ав", но стоит даже не мне, а сидящей рядом жене подумать, что пора бы Проше и "в клеточку" - и он будет удирать от обоих, пока не решит, что довольно, налетались-наловились.

Летун Прошка прекрасный, во всяком случае, в масштабах квартиры. Геликоптер, как я иногда его называю, если он зависает на одном месте, да еще и поворачивается вокруг своей оси, выглядывая, куда бы направить крылья.

Говорю все это - и вдруг понимаю, что Прошка весь состоит из калейдоскопа очаровательных и неописуемых деталей и сам, словно калейдоскоп, неописуем. Его надо просто видеть. С ним надо общаться.

Иначе получится попугайчик, как все. А это ведь не так. Утверждать одинаковость (пусть, например, попугаев) может лишь тот, кто и людей рассматривает исключительно через жесткие ребра мертвых схем.

Я намеренно ухожу и от описания интересных с научной точки зрения фактов. Таких, например, как разглядывание себя в зеркало одним глазом, в то время как второй, направленный на вас, закрыт. Глянет им изредка - и все. Интересно? Да. Но не в этом здесь дело.

Он такой, как есть. И он с нами - веселая, ласковая и счастливая ПАМЯТЬ о драматических событиях былых дней. Мне кажется, что ТОТ ПРОШКА именно такого воплощения памяти о себе и заслужил.


















* * *


Два облика,

два стиля,

две души,

две драмы с неопознанным сюжетом

Два человека,

что страшны и хороши,

и два раздельных

безысходных света.

Два имени у жизни,

две надежды.

Две тени, что и ночью так видны.

Два берега

у той реки безбрежной,

которой мы

течением должны...

И ты исчезла бы

течению назло -

в конце концов,

куда-то надо же деваться...

Но непереносимо тяжело

ну просто быть,

вот просто быть,

а не казаться.

И вздрогнешь вдруг

в затменьи суеты,

одним и тем же

целый год себя тревожа,

что ты, быть может,

вовсе и не ты.

Но как же

на тебя она похожа...



* * *










КАРЛУША



Прежде чем приступить к этой истории, я должен сказать, что по глубине оставленного в памяти следа с Карлушей, возможно, сопоставим только Прошка. Какой именно, сейчас уж и не пойму.

Была та самая февральская пора, когда зима уже начинает надоедать, и когда все еще рано наступающий вечер кажется, скорее, ранней ночью. Был обычный поздний ужин рабочей недели с довольно обычным разговором об итогах дня. Негромко играл "Маяк", и решительно ничто не говорило о том, что через несколько минут мы встретимся с Карлушей, который в это время, возможно, уже изучал нас, прежде чем решиться постучать в окно.

Когда живешь на двенадцатом этаже, то стук в окно как-то не сразу правильно воспринимается. Я, например, сначала подумал, что неожиданно пошел дождь. Или не подумал, скорее, а так, тень какую-то ощутил - и эта тень мысли была связан со словом "дождь".

Только потом, спустя несколько мгновений, стук стал реальностью, и, заглянув за тюлевую штору, я увидел галку, плотно смотрящую на меня своими умными глазенками.

Когда я сместился в сторону той части окна, которую мы обычно открываем, галка синхронно со мной оказалась там же, а затем смело шагнула в открытое окно. И тут я увидел, что к лапке у нее привязан обрывок бумажной бечевки. Все стало понятно. Вроде как львы, в многочисленных рассказах на эту тему протягивающие человеку лапу с занозой, галка пришла к нам за помощью. Когда же я взял птицу в руки, то увидел, что дело не только в веревке. У птицы был сожжен хвост, да и крылья пострадали. Сильного возмущения по этому поводу, сколь бы странным это кому-то ни казалось, у меня не было. Я всякое видел и знаю, что доброте человеческой, да и уму ну совершенно нет предела. Может быть, поэтому я и думал не о злодеях, издевавшихся над птицей, а о самой птице, точнее - о двух, потому что здесь же, на кухне, сидел на лампе наш милый попугайчик Прошечка.

И галка уже без веревки отправилась за окно. Положил я ей там хлеба, который она тут же начала жадно есть, и кусочек котлетки. Котлетка галочку не очень заинтересовала. Птица поела, отошла в уголочек подоконника (я просто не знаю, как иначе назвать ту площадочку, которая с уличной стороны окна) и там в уголке задремала, по всем правилам повернув головку назад и спрятав клюв под крыло.

Спала она, однако, недолго и скоро опять постучала в окно. Я открыл его - и галка, неотрывно глядя на меня, со всех ног бросилась к открытому окну, с размаху наступила на кусочек котлеты и навернулась с подоконника. Я только успел увидеть, что она наискосок спланировала на чей-то балкон тремя этажами ниже.

Закрыли окно, поговорили обо всем об этом, но недолго, потому что галка снова в окно постучала. А мы-то ведь думали, что в темноте птице ни за что не сориентироваться, где она. Тем более не решиться на добровольный полет.

Когда я на этот раз окно открыл, галка пошла в док, в руки.

Какая легкая она оказалась! Я, помню, уже более чем взрослым сильно удивился однажды невесомости лесных птах, когда держал в руках синицу, случайно зашедшую в нашу квартиру. Именно зашедшую, так как она пешком проникла с балкона, проскользнув в щелку между шторой и полом. Уже в квартире птица взлетела - я поразился бесшумности и стремительности ее полета по равнению с попугаечьим, из-за которого я называю Прошку "птичка с моторчиком" - и на всем лету врезалась в окно. Попугай, кстати, прекрасно знает, что такое стекло, и в окно никогда не врежется. Синица же, слегка оглушенная, упала на подоконник и, естественно, оказалась у меня в руках. О, как злобно шипела-жужжала вольная лесная птица, оказавшись в отнюдь не злобных и далеко не самых неумелых руках! Что же, это было вполне понятно, хотя мы, люди, лишь весьма отдаленно можем себе представить, что переживает дикое животное, лишившись главного в своей жизни - свободы.

Синице пришлось страдать недолго. Рассмотрел я ее хорошенько, вышел на балкон, раскрыл ладонь - и с радостным пивком синичка мгновенно исчезла.

У меня и в мыслях не было оставлять птичку дома - и не потому, что в доме жил попугай, а синицы в неволе бывают злы и агрессивны и редко с кем уживаются, сражаясь насмерть. Нет, просто я считаю, что вольные птицы не должны жить в клетках.

Другое дело с воздушно легкой галкой (попугай по сравнению с ней, как кирпичик, если не исхудал во время линька). Когда мы принесли ее в комнату, то довольно быстро выяснилось, что птица она совершенно ручная, гораздо более ручная, чем Прошечка, а ведь он вырос у нас в доме. Ручная - и в то же время независимая, уверенная в себе, смелая. И этим она тоже отличалась от Прошечки.

Галка уселась на стул и начала яростно чиститься. Почистила клюв, почесала головку, как котенок, охаживая ею спинку стула, чистила и встряхивала перья и огрызок хвоста – и, сделав все, что могла, поджала лапу и уснула. А лапы какие! - черный, блестящие, словно из неземного какого-то материала.

За время короткого сна она согрелась - и форма ее большой кругленькой башечки заметно изменилась. Галка уложила пух-перо на макушке - и на голове у нее прорисовалась этакая черненькая кепочка. Проснувшись, птица с доброжелательным любопытством поглядела на нас, а я подошел к другому стулу, постучал пальцем по спинке и сказал:

- Ну, если ты умная птичка, иди сюда!

И галка тут же перепорхнула ко мне. Она, надо заметить, вообще хорошо понимала, что ей говорят, хотя и с некоторыми исключениями. Так, прекрасно понимая просьбу "Иди на плечо", она решительно не понимала слов "Иди с плеча".

Когда галка уселась напротив меня, я стал чесать ей грудку, а она помогала мне, клювом взъерошивая перья на груди. Потом я почесал ей клюв, головку - и все это галочке явно нравилось.

Потом мы ее погоняли немного на предмет полетать и выяснили, что и без хвоста-руля летает она весьма ловко, совершая прямо-таки ювелирные посадки на книжные полки, заставленные, кроме книг, всякими безделушками. С лету усаживаясь на какой-нибудь свободный пятачок, она ни одной фигурки или сувенира не сбила.

Решив, что полетали мы достаточно, я подставил птице палец, и она очень уверенно, словно всю жизнь только этим и занималась, на него перешагнула и быстро-быстро взобралась по руке на плечо. Подумала немного, поджала лапу и тут же уснула.

Первую ночь галка провела под довольно-таки большим лукошком без ручки, в котором обычно хранилась картошка, а утром мы ей соорудили что-то вроде клетки, выстроив на полу каре из спинок четырех положенных на бок стульев. Сверху была положена пластмассовая сетка, прижатая для надежности тяжеленными книгами. Щели в углах были закрыты тоже книгами. Идеала, правда, нам достичь не удалось - и что ведь интересно? - Карлуша (как-то само собой он стал так называться) пытался пробиться через верх, приподнимая сетку, через щели в углах, долбая клювом предполагаемые уязвимые места, а реальную возможность вырваться на волю углядел в тот же миг, что и моя жена, которая увидела замаскированную газетой (оказалось, что и для нас) щель. Он (потому что теперь уже Карлуша) четко отловил взгляд жены и, едва она вышла на кухню, выскользнул на волю. Правда, для этого ему пришлось чуть-чуть раздвинуть тяжелые дубовые стулья.

Так и остался Карлуша на бесстойловом содержании.

Птичка ела. По вкусу оказались хлеб, геркулес, сахар, творог, овес и семечки и уж, конечно, водичка, особенно теплая. В большой фотокювете Карлуша купался, очаровательно и очень смешно делая что-то вроде шпагата, только ноги у него разъезжались не вдоль тела, а поперек. Оказываясь таким образом в воде, он возился так и этак, подбрасывал воду крыльями и в конечном счете становился насквозь мокрым. Закончив купание, встряхивался, как собака, - и так же брызги во все стороны летели. Сушиться он любил на настольной лампе, причем огромный держащийся на честном слове абажур почти не замечал Карлушиной посадки.

За два дня птичка отъелась и явно похорошела, чего нельзя было сказать о комнате, в которую мы ее поселили. Кресла, стулья, журнальные столики - все пришлось застелить тряпками, пленками и клеенками. Птичка же ела. Ну и, понятно, наоборот, а это, я вам доложу, совсем не то, что у попугайчика. В результате комната стремилась превратиться в птичий вариант авгиевых конюшен.

Правда, когда первый голод у Карлуши прошел, все это дело немного упорядочилось.

А теперь вопрос. Не правда ли, мы имели большие шансы невзлюбить птицу за столь беззаботно творимое удобрение квартиры? Этого, однако, не произошло. Более того, все время, явно в ущерб Проше, мы старались проводить около Карлуши, и это никогда не было скучно. Чем он брал, спросите? А по каким признакам мы определяем симпатичного и несимпатичного нам человека? В том-то и хитрость, что мы иногда совершенно не в состоянии сказать, в чем дело с нами или с тем, кто так трогает душу.

Ну, ел аккуратно и все крошечки подбирал. Или, скажем маникюр жене делал - очень тщательно и нежно. Работал при этом не как попало, а исключительно систематически: обработав! один палец, чуть подвинет его клювом - и за следующий.

Или развлекал, например, когда клювом, словно ломиком, открывал пачку сигарет и мгновенно выхватывал оттуда сигарету. Вид у него, когда он разгуливал с сигаретой, становился жутко озорным и каким-то даже мультяшным.

Или, стибрив с полки кусочек необработанного янтаря, ловко зажимал его в лапах, ставя при этом на ребро, а потом, тюкнув пару раз клювом, передумывал этим заниматься и прятал янтарь в кресло, в глубокую складку между сидением и спинкой. Отходил, смотрел, что получилось, и перепрятывал.

Или наводил порядок, складывая колпачок от шариковой ручки, зажигалку и все мелочи, что были на столе, в углубление головоломки под названием "Венгерское кольцо". При этом, правда, не забывал попробовать и шарики из головоломки повытаскивать, цепляя их своим ухватистым клювом и крепко прижимая головоломку к столу.

Познакомили мы Карлушу и с Прошечкой. Прошечка поволновался немного, потом, как всегда в трудную минуту, ринулся мне на палец, прижался к щеке и успокоился. Больше, зная тонкую нервную организацию Прошечки, мы подобных попыток не делали. Проша птичка непростая. Будучи еще не очень опытными птичниками, перевезли мы его как-то с одного этажа на другой по случаю краткой поездки в Киев, а по возвращении встретились с птичкой, которая перестала говорить, непрерывно и громко свистела и панически боялась исчезновения любого из нас, мотаясь по квартире, как челнок, чтобы никого не упустить из ьиду. Месяца четыре отходил, но и по сию пору к прежнему Проше не вернулся: раньше у него объектом любви был я, теперь - жена. Между прочим, именно я и перевозил Прошечку. В открытой клетке.

Так и получилось, что Прошка и Карлуша встречались лишь дважды (второй раз - на прощание) - и все-таки очень не сразу Прошечка стал залетать в большую (бывшую карлушину) комнату. Да и потом -залетит, с характерным "ругательным" треском и нарочитым шумом крыльев облетит комнату - и на кухню. Сейчас-то вроде поверил, что он опять единственный хозяин в доме, а в том, что Прошечка считает себя хозяином, мы нисколько не сомневаемся.

Карлуша на волнения Прошечки при их первом знакомстве видимого внимания не обратил. Может, из каких-то высоких соображений, а может быть, потому, что на кухне нашлось возмутительно много интересных штук. Одни солонки и перечницы с колечками наверху чего стоили... Взял - и неси куда хочешь.

Нельзя, однако, исключить при этом и того, что солонкой и прочее он занимался только для вида. Карлушино поведение далеко не всегда можно было однозначно истолковать. Даже то, что он позволял брать себя в руки, гладить и все такое, мы иногда склонны были объяснять не тем, что он такой уж ручной, а умом.

Ум, он многолик, и оценивать его размером, словно какую-нибудь коробку - значит, ничего о нем не говорить. Мал ли, велик ли - у всех его ровно столько, сколько надо для жизни, а жизнь у всех разная.

Как-то по пути на работу я увидел около нашего магазина двух мужичков более чем средних лет, которые, похоже, соображали насчет как пива достать - и вот их-то разговор и был прерван самым неожиданным образом. Ловко спланировав, прямо между ними приземлился голубь, у которого была только одна лапка.

- Смотри, птичка! - воскликнул один.

- Инвалидная! - отозвался другой.

А голубь, оказавшись между собеседниками, стал имитировать склевывание чего-то невидимого.

- Слушай, у тебя семечки есть?

Семечки нашлись - и голубь спокойно, без суеты все их подобрал.

Толково? То-то и оно. И никак нельзя отрицать возможность того, что голубь был весьма уверен, что его не обидят, что ему не откажут. И уж, конечно, другие птицы не полезут отнимать его добычу, если он ест ее под такой надежной защитой.

И еще об уме.

Мы нередко склонны считать, что язык и речь - одно и то же. Это не так. И если попугай Протечка, например, летит в клетку, берет овсяную шелушинку и приносит моей жене, демонстративно укладывая на стол и с возмущенным "Фьють!" возвращаясь к кормушке - то это язык. Все необходимое сказано. А если он подходит к стаканчику, из которого его поят, встает на цыпочки, очень понятным движением показывает внутрь стаканчика и блистательно изображает журчание воды - все понятно, не правда ли? И, честное слово, не хуже, чем если бы то же было сказано словаки!

А врановые птицы? Исследования их способностей в свое время произвели настоящую революцию в наших представлениях о психике животных. Ведь в этих опытах изучались не какие-нибудь там способности вообще, а способность ПРЕДВИДЕНИЯ, пусть даже речь шла всего лишь о том, где окажется кормушка после того, как она "уехала" за ширму. Важно также и когда. Тут "рефлексом" не отделаешься. Тут определенно надо соображать.

С этих-то опытов все и началось.

Как-то вдруг стало понятно, что пропасть между людьми и всем остальным на Земле не так уж и реальна, что между нами гораздо больше общего, чем думалось раньше.

Мир животных словно бы открылся заново, и оказалось, что все у них есть: и ясные цели, и упорство в их достижении, и нестандартность решений.

Так вот. Если бы вы хоть раз увидели, как птенец падает из гнезда, то убедились бы, что у птенца уже есть крылья. Он не падает, как камень - он пытается лететь. В принципе, и вне гнезда-то птенец оказывается не потому, что, не ведая броду, полез куда глаза глядят. Нет, это попытка полета. А если бы вы после такой попытки увидели птенца и птенцовых родителей, то догадались бы, что и лапы у птенца - не последнее дело. Не случайно, наверно, взрослый воробей прыгает, а поршок (воробьиный слеток) еще и ходит.

Однажды в Друскининкае на наших с женой глазах не очень известной нам породы птичка такого вот слетка очень даже ловко провела через карьер, вырытый экскаватором, и далее завела на старое наклонившееся дерево, на котором было гнездо. И все пешком.

Пусть, наконец, птенец останется на земле. Пусть, но и в этом случае родители не оставят его в беде. Если птенец пытался лететь, то он уже почти птица - два-три дня, и он встанет на крыло. Родительской любви вполне хватит на этот срок, поэтому самое умное, что мы можем сделать - не вмешиваться. Все свершится без нас. И справедливо свершится.

Карлуше повезло. Он живет сейчас в Природном национальном парке "Лосиный остров" и даже, кажется, имеет семью. И хвостик у него отрос после того, как были удалены остатки сгоревших перьев (иначе новые перья не выросли бы). Люди были рядом - и Карлуша мог прилететь подкормиться, когда хотел.

Повезло птице. Он попал в руки специалистов и был возвращен-таки в родную среду и стал, как и положено, вольной птицей. Да и то... Впереди зима, и если однажды зимним вечером в ваше окно постучит птица, не обижайте ее. Пусть это будет и не Карлуша...

Вот такие дела... Вот вам и Карлуша... Но и эт:.1. связанные с ним мысли и чувства не весь его портрет.

Была в нем какая-то непривычная для нас уверенность, собранность, ясное понимание своих желаний. Другие птицы (попугаи, например), да и кошки или собаки иногда ведут себя так, словно хотят ничего на свете не упустить, не отдать другим, даже если это самому себе не очень-то и надо.

Если вы едите, например, то тот же Прошечка начинает бешено суетиться, норовя ухватить и то, что в тарелке (правда, в тарелку не влезет никогда - птица интеллигентная), и то, что в ложке, но более всего то, что во рту. Вытаращив глазишки, он весь вытягивается и так заныривающе заглядывает в рот, словно говорит: "Что сожрал, а?" Карлуша тоже мог с пристрастием в рот заглядывать и даже клюв туда норовить вставить, но по одному единственному поводу: его волновала тайна человеческой речи.

Не пробуйте дать собаке или кошке кусок мяса и взять его обратно. Вы столкнетесь с существом, у которого сгорели все предохранители. Совершенно домашний Прошечка вдохновенно отклевывается, когда вы пытаетесь чуть подвинуть кусок хлеба, который вы же ему только что и дали. Карлуша - нет. Инстинкты - инстинктами, но и соображать же надо. И у Карлуши это получалось.

Или, скажем, доводилось вам видеть, как попугав, наевшись, продолжает яростно вгрызаться в корм, расшвыривая его во все стороны?

Иное Карлуша. Вот я писал, что он собирал в одно место мелкие предметы, лежавшие на столе. Думаете, он бросал и>: в эту самую головоломку? Нет, аккуратно укладывал. А еще был момент, когда он ухватил высокий стакан тонкого стекла и понес, вышагивая по столу. Я был в другом конце комнаты и непроизвольно воскликнул: "Карлуша!"

Кто угодно выронил бы стакан, а он нет. Аккуратненько положил на место и только потом повернулся ко мне, поблескивая своими симпатичными серыми в розовое глазами.

И опять что-то не то получается. Опять непонятно, что же было в Карлуше такого, что заставляет писать о нем. В чем оно?

Только благодаря этому рассказу я понял, в словах понял Карлушин секрет. Карлуша был настоящий. Он не чувствовал себя в гостях у нас, и это не была ни глупость, ни самоуверенность, а правильная самооценка при уважении к окружающим. С Карлушей в нашем доме поселилась сама природа, сама естественная жизнь. Я не знаю, все ли галки такие, но эта была яркой индивидуальностью. Каждым своим поступком он как бы говорил: "Это я, я такой, как есть и не такой, как вы, но я вас понимаю, и вы мне нравитесь, какие есть. А веник показывать мне не надо. Я и так больше мокрый на книги не полезу. Вот и все".

Во всех Карлушиных действиях видна была мысль - внимательная, уважающая себя и других. Это завораживало. Осмысленность его действий даже при полной нашей информированности (профессиональной) о незаурядности врановых птиц действовала неотразимо. Можно было просто сидеть и наблюдать за ним, просто наблюдать - это не могло надоесть.

Но две птицы в доме, разных... Не успев ни в чем разобраться, еще в первый самый вечер, вечер явления Карлуши нашей семье я сосватал его в хорошие руки. И еще через два вечера за ним пришли.

В этот последний вечер, придя с работы, я неотрывно был около Карлуши, да и он норовил все больше на плече у меня сидеть. Перебирал мне волосы, щекотал ухо, пытался избавить меня от проклюнувшейся к вечеру щетины.

Молчал.

В общении с женой Карлуша издавал массу всяких воркующих или словно бы стонущих звуков, особенно когда ему чесали клюв. Тогда, кроме того, он еще и принимал уморительную позу: подгибал лапы, прижимаясь к столу, чуть расставлял крылья и трепетал огрызком хвоста. То ли молодой еще был, то ли ему очень Наташа нравилась... Скорее, второе и, может, поэтому жена позднее сказала: "Никто меня так не любил. Никогда".

Какой повод для ревности! Но ведь и я мог бы сказать то же самое, но только о своих чувствах. Это волшебство какое-то, что с нами могут делать животные! Посмотрите, в отличие от нашей обычной жизни, мы с ними всегда ведем себя исключительно естественно и всегда бываем такими хорошими! Какие глубины добра они в нас открывают! Вот Прошечка, попугайчик, когда я однажды что-то писал на кухне, а он, как обычно, изо всех сил помогал мне, пытаясь отнять у меня ручку, утащить или сдуть крыльями бумагу или, на худой конец, склевать буковки, вдруг углядел на столе часы с музыкой, тут же прицелился, выдернул одну из кнопочек и забросил, куда получилось. Ту самую кнопочку, что музыкой управляла. Выпорол я его? В угол поставил? Нет, взял в руки и приласкал. А ведь дорогие часы были, подарок. Но много ли они стоят в сравнении с тем, что открыл во мне Прошечка?

Может, я не и прав, но, по-моему, уже одно только счастье быть естественным и добрым одновременно заслуживает бесконечной благодарности. Ведь в общении с людьми оно, пожалуй, навещает нас лишь в пору влюбленности.

А Карлуша сидел у меня на плече и тоже, кажется, о чем-то размышлял. Потом вынырнул из притихшего состояния и, слетев с плеча, пошел попить.

И тут раздался звонок.

- Ну все, Карлуша, пошли встречать гостей!

Он вскочил мне на руку, быстро взобрался на плечо - и мы пошли открывать дверь.

Первый раз я увидел, как Карлуша испугался. Он сорвался с плеча и стремительно полетел в свою комнату, отгороженную от прихожей плотной шторой. Перед шторой Карлуша сложил крылья, как снаряд, прошил место стыка двух половинок шторы и в комнате в руки уже не давался. На руку - пожалуйста, на плечо - тоже, а в руки - нет.

Пришлось погасить свет, когда Карлуша сидел у меня на плече. И уехал Карлуша в коробке, из которой он вырывался, как мог.

Дверь закрылась - и тут же на меня навалилась тоска разлуки. Если кто был влюблен, тот представляет, какая она бывает. А тут меня еще терзало и то, что я предал Карлушу. Он судьбу свою нам доверил, он на НАШЕ окно вернулся и уж куда как ясно показал, что его приход к нам не случай, а выбор - и вот он я и эта коробка, и Карлуша у меня в руках... Обманом в руках, не добровольно. А еще я спинку ему на прощание погладил... Ему нравилось...

Словно перевернулось что-то в этом мире - и везде оказался.

Карлуша. Его не было - и он был. Но и это не все. Уйдя, Карлуша и у Прошечки что-то отнял. Потускнел на время Прошечка и, словно почувствовав это, начал изо всех сил развлекать нас недоступными Карлуше акробатическими трюками, в том числе и полузабытыми. Хорошая птичка Прошечка... Очень хорошая...

А тоска оставалась, и так же прошел следующий день, и, видимо, как спасение к вечеру сам собою стал получаться этот рассказ. Жаль только, что я не успел узнать, умеет ли Карлуша читать...


* * *


Наверно, это просто возрастное,

но голубь, что всегда мне был не мил,

сегодня встретился - с разбитой головом

так стало стыдно, словно я его подбил.

А он дрожал,

прижавшись к стенке дома,

стесняясь смертной

и такой бесстыдной боли.

О чем он думал? -

мне или другому

нельзя понять.

Еще трудней позволить.

Я знаю: это ханжество, наверно.

Я мясо ем. Я вкусное люблю.

И я же от травы или от зверя

все чаще крики ужаса ловлю.

Глазами вижу их и кожей слышу -

я ничего не в силах изменить.

И пусть лишь потому,

что мой финал все ближе,

всему на свете я желаю жить.

Я знаю: жизнь

построена на смерти.

Я знаю все,

но разум мой не в счет:

я видел голубя на Невском возле церкви

от смерти многое в религии идет.

Я не хотел бы быть из тех на свете,

что тяжело здоровыми зовут.

Я видел голубя -

но видел я, поверьте, себя,

когда меня до смерти зашибут.

Вот так же,

тихо сжавшись в уголочке,

я буду редко и отчаянно дышать.

Не трогайте меня!

Я сам дойду до точки.

Живого голубя не надо подметать!

* * *



СКАЗКА



Если бы у меня не было свидетелей, я бы, может, никогда и не решился рассказать эту историю, да и то, как видите, я называю ее сказкой. А началось все очень просто.

Было лето, и до отпуска оставалось 6 дней. И была суббота. Мы с женой вышли из дома просто для того, чтобы побродить по улице, пока солнце, и утро, и целый день впереди. И заодно, для начала, на разведку по магазинам.

Именно поэтому мы и разошлись налево-направо, чтобы охватить сразу две ближние точки. Я пошел налево и, не пройдя и десяти шагов, увидел фокстерьера, который по дуге заходил в атаку на голубя, на вторую, как выяснилось, атаку. Еще дальше, метрах в двадцати, маячил хозяин. Увидев меня, пес, словно на стенку наткнувшись, остановился, а голубь.., голубь, загребая здоровым крылом землю, с каким-то совершенно ультразвуковым свистом пытался ползти ко мне. И у него почти ничего не получалось...

Все это можно было бы рассказать и в обычных словах, но полной истины в этом случае не получилось бы. Я-то это точно знаю, потому что могу сравнить такой, теперь уже несуществующий рассказ со стихотворением, которое просто неизбежно возникло во мне, когда оказалось, что история эта, закончившись, покинуть меня не смогла и не пожелала.

Он скромно умер.

Еще пять минут назад

дышал, смотрел.

И был осмыслен взгляд.

Но словно бы решив, что вышел крайний час,

Он перестал дышать,

Взглянул в последний раз

и потихонечку глаза свои прижмурил.

Слепая жертва чьей-то злобной дури,

птенец,

дурашка,

мирный голубенок,

твой голос был так нереально тонок,

и так реально изувечено крыло

совместной волей

человека и собаки,

что ты пополз ко мне, барахтаясь во мраке,

и путь ко мне надеждой измеряя...

Бывает, люди птицам помогают,

а я не смог, но в том ли вся беда?

Боюсь, страшнее то, что никогда

из человека не уйдет жестокость

и доброта как злая однобокость,

лишь для своих живущая на свете...

К нам постепенно подобрались дети.

Я не скрывал ничуть, как больно нам,

хотя и не давал пути слезам.

Ведь он-то был так мужественно скромен,

хотя мир смерти, ужасающе огромен,

душа его

предвидела, наверно...

Прошло два дня в надежде суеверной,

что все я сделал - все, что нужно было.

Сложил крыло, пускай оно кровило.

И хлеба дал,

и ласки,

и воды,

и очень не хотел ему беды,

и уголок соорудил укромный...

И тут он умер.

Да, все так и было. Крыло оказалось жутко сложной конструкцией, и, запутавшись во всех этих шинах и шинках, которые пришлось перенакладывать не раз и не два, я, видимо, прозевал внутреннее кровотечение. И не сообразил, что голубь что-то слишком часто и жадно пьет, буквально заныривая в чашку, когда я подносил ее к лежащей птице. И в результате на третий день он вдруг перестал дышать, повернул ко мне головку, к ужасу моему, поглядев на меня совершенно ясными глазами, медленно закрыл их и опустил голову на подстилку.

Я был поражен. Дожив до седых волос, я вдруг впервые увидел, как тонка перепонка между жизнью и смертью и как легко она может куда-то исчезнуть так, словно ее и не было. Без экзальтации и демонстрации, как это нередко бывает у людей. А мы еще спрашиваем, может ли животное быть учителем...

Многие устоявшиеся понятия психологии и философии рухнули тогда во мне, потеряв прописку в моей душе и в реальной жизни, и осталась одна лишь настоящая, а не придуманная загадка - загадка ЖИВОГО.

Но это было не все.

До отпуска оставалось еще два дня, и вновь рано утром я, на этот раз один, вышел в магазин - и так же на разведку. Разведка показала, что надо вернуться за сумкой, так что буквально через две минуты после выхода из подъезда я опять оказался около дома. Тут-то и началась сказка.

У подъезда стоял голубь.

Знаете, как это бывает с кошкой или собакой, когда она намекает, чтобы ее пустили в подъезд? Именно так это и выглядело, и мне ничего не оставалось, как открыть дверь. И голубь вошел в "предбанничек" перед второй дверью, стоя буквально рядом с моей ногой. Снова быстрый взгляд в мою сторону - и он оказался в подъезде.

Поднявшись на лифте на свой двенадцатый последней этаж, я, кроме сумки, прихватил еще и кусочек хлеба, спустился почему-то на второй этаж, а не на первый и осторожненько пошел вниз.

Голубя там не было.

Есть такие распространенные слова: "И тут он все понял" - так вот именно это со мной и произошло. С какой-то замирающей душой я поехал наверх, вышел на одиннадцатом и пошел вниз по лестнице.

Мы встретились на восьмом этаже. Со мной лично, хотя именно мне он доверился на предмет проникновения в подъезд, цель, к которой он стремился, видимо, прямо связана не была, во всяком случае, по нашим мыслестандартам - и голубь, не обратив внимания на хлеб, продолжал путь наверх. С какой-то словно бы обреченностью я все равно двинул в магазин, а вернувшись, уже как будто и без удивления увидел голубя у своих дверей.

Все это было настолько нереально и в то же время почему-то настолько понятно, что, когда я вошел в квартиру, я сумел всего лишь легкомысленно сказать:

- Наташа, хочешь, я тебе чудо покажу?

И мы пошли смотреть чудо.

Голубя не было.

Я уже начал было привыкать к его исчезновениям, но тут где-то внизу, на лестнице, послышалось удивленное и одновременно очень доброе "Кшшш.., Кшшш..." Это сосед, вышедший к мусоропроводу, увидел сон наяву и решил немножечко проснуться.

Что греха таить, в довольно безуспешных попытках объяснить нелепость сравнения интеллекта человека и животных, пользуясь лишь одной шкалой измерений и одной единственной точкой отсчета -человеком, я нередко "прохожусь" по нашему с вами выдающемуся" уму. Но действительно: если взять даже эту ситуацию с голубем, разве не была логика соседа по сравнению с голубиной недосягаемо вершинна? И проста, главное. И даже изящна.

Ведь как все просто: догнал он голубя до пятого этажа - все же понятно! Надо спуститься до упора, открыть дверь и выйти из подъезда - ничего же хитрого нет, все объяснено более чем достаточно.

И сосед поехал обратно.

- Во дела! - сказал он. - Голуби, понимаешь, но подъездам разгуливают! Прямо кино какое-то!

Но это была только первая серия. На вторую терпения у соседа уже не хватило. Сосед же не знал, что голубь не принял его наставлений.

В зале остались только мы, и, хотя все было понятно, я почему-то сказал: "Подожди", потом что-то насчет того, что лапы у птицы в порядке - скорее всего, я не мог помолчать от обычнейшего нетерпения. И мы подождали.

Было очень хорошо слышно, как голубь прыгает со ступеньки на ступеньку и довольно быстренько так - теп, теп, теп он появился перед нами.

Совсем забыл сказать, что я брал птицу в руки и успел убедиться, что у голубя подбито крыло. Ничего страшного, но день-два отсидеться надо было - и он знал, где.

- Ну все, - сказала моя жена. - Теперь я знаю, что и про Айболита - это правда.

Вход на чердак у нас закрыт такой решеткой, за ней-то голубь и разместился. Поставили мы там кювету с водой, положили в нее хлеба - и через два дня голубь был в порядке. Ушел он через чердак - и я даже не могу сказать, видели мы его после этого или нет.

А теперь подумаем немного. Тот, погибший голубенок лечился у нас на балконе. Крыши у балкона нет, так что для птиц все это было как на ладони. План чердака им более чем известен, но посмотрите, какова коммуникация! Ведь надо же было УЗНАТЬ, куда идти, надо было связать в одно голубя, которому пусть и неумело, но помогали, а уж поили и кормили - это точно, балкон, на котором все происходило, квартиру, подъезд - и сколько еще всего, что мы и представить не в силах!

Какими плоскими выглядят иногда научные построения по сравнению с такими вот житейскими ситуациями! И сколько еще всего, что не достигает нашего взора, потому что смотреть и видеть - совсем не одно и тоже.

Действительно получается: век живи - век учись, но при одном условии: учиться мы будем сами. Настоящий учитель, наверно, и не должен учить - он должен помогать учиться. Это, конечно, гораздо труднее, но, кажется, только в этом случае и возможны чудеса, без которых скучно все-таки жить даже самому реалистичному человеку. Иначе откуда летающие тарелки и экстрасенсы?

Мне, правда, кажется, что птицы гораздо интереснее летающих тарелок. Они живые. Они такие же, как мы. Только вот летают...


* * *

В тишине полудикого края,

от больших городов вдалеке –

где-то жизнь там проходит другая,

словно лед по весенней реке.


Как бы там отдохнул я душою,..

но не знаю, когда и куда

мне уехать расставшись с собою

без отчаянья или стыда.


Да и что же мне даль нагадает,

если здесь каждый день ворожит:

что меня в той дали ожидает,

то и в этой на сердце лежит.


Я послушно боюсь перемен,

с головою в песок зарываюсь.

Добровольно сдаю себя в плен,

словно он-то и есть жизнь другая.


Не смотреть мне теперь на природу

Ни к чему мне ее красота.

Все равно мне, какая погода –

я же знаю, что это не та.


Остается, тиха и печальна,

на экране зажмуренных глаз

сновидений иная реальность

обо мне, о тебе и о нас.


Только сердце заноет порою

от того, что я в зале один.

Приходи - я глаза приоткрою.

Заходи.

Приходи.

Приходи.

* * *

ТРЕТЬЯ СЕРИЯ



С момента событий, предшествовавших написанию "Сказки", прошло чуть больше года, и невероятная реальность тех дне.г, словно бы подернувшись дымкой тумана, превратилась то ли действительно в сказку, то ли в удивительный сон. Жизнь продолжалась, и бывали моменты, когда приближающийся поворот в будущее, до которого оставалось всего-то несколько дней, готов был, кажется, перечеркнуть прошлое вообще.

Так и произошло, вот только я не догадывался, что это будущее ничего, кроме беспросветности, в себе не таило. Может поэтому, ошеломленный своей ошибкой, я только сейчас, в феврале нашел в себе не силы, а, скорее, необходимость вернуться в сентябрь прошлого года.

Итак, сказка стала "Сказкой", дни вместе со мной летели вперед - и вдруг все вернулось.

На этот раз свидетелей у меня нет, потому что дело было поздним вечером, а жена была в Чехословакии.

Была суббота, и я довольно поздно вернулся домой, буквально заставив себя оторваться от "писательского" компьютера, за которым сижу и сейчас. Весь, как рыба в чешуе, в новых рассказах и завтрашних надеждах, я вышел из лифта и буквально оцепенел.

У дверей стоял голубь.

Почти ничего не соображая, я взял его в руки. Ничего. Никаких признаков беды. Ясные глаза, целехонькие лапки, в полном порядке крылья - ничего нельзя было понять.

И все-таки он был, он пришел зачем-то.

Все так же полуобморочно я подался за водой и хлебом, но оказалось, что и есть он не хотел. Взлетев на перила лестницы, голубь с явной симпатией разглядывал меня, а я настолько ничего не понимал, что, честное слово, даже, кажется, чего-то испугался.

Всякие разные предположения косяком неслись на мою бедную голову, и диапазон их был от "это он, это тот, спасенный ко мне пришел" до "замотался на чердаке дотемна и теперь просится на улицу".

Но и здесь понятного было мало. Если это тот же голубь, то ему именно от меня что-то надо - что-то такое, что могу сделать ТОЛЬКО Я. Что? И ему ли, если птица в совершеннейшем порядке?

Если это другой птиц, то желая попасть на улицу, он должен понимать, что для этого есть только один путь - через балкон. Но и здесь самого по себе такого знания маловато - ведь нужно было верить, что я ПОЙМУ.

И я вернулся в квартиру, закрыл дверь на кухню, где, как всегда в присутствии хозяев, на воле пребывала Бусечка, историю которой я расскажу чуть попозже, потом открыл балкон и вернулся за голубем. Он ждал меня, только уже не на перилах, а на решетке, закрывающей окно на лестничной площадке. Я взял его и, прежде чем нести в квартиру, почему-то посмотрел, как там у него дела под крыльями. Все в порядке, оказалось. Все чистое, беленькое и сухое.

В комнате я осторожненько выпустил его из рук – и он пошел, пошел-таки на балкон! Но и только. Выйдя на волю, птица взлетела на перила - и все на этом. Больше, кажется, он ничего делать не собирался. Тогда и я подался за ним, брал в руки, слова усаживал на перила, гладил ему спинку, и в итоге отнес загадочную птицу обратно на лестничную площадку. А что мне оставалось, если он сам пришел именно туда?

Утром голубя уже не было.

Вот и думай тут... Если он боялся остаться на чердаке и спустился в подъезд просто потому, что там было светлее, то почему давался в руки, почему так спокойно переносил поглаживание по спинке и все остальное? Почему не ел? И вообще - тем вечером, перенеся визитера с балкона обратно в подъезд, я на полном серьезе подошел к зеркалу и с любопытством глянул на самого себя, пытаясь понять, какие такие на мне узоры нарисованы, что они, птицы, зачем-то ко мне идут...

Не нашел я ответа, и в итоге к сказке прибавилась еще и загадка... Что будет в четвертой серии, я не знаю.


Что-то с глазами:

мир словно бы весь обесцветел,

как грунтованный холст -

и мои же глаза - портретист.

Я рисую черты,

облик мил и так празднично светел,

и в любом проявлении чист.

Ничего больше в мире не вижу -

лишь его - порожденье мое.

Так и этак гляжу -

то подальше, а то чуть поближе.

Хорошо получилось.

И сердце немного поет.

Как хорош!

Я души в нем не чаю!

Сколько света, тепла и огня!

Только вдруг, как удар, замечаю

чей-то пристальный взгляд,

и направлен он точно в меня.

Я туда, я сюда -

только взгляд неотступен.

О, портрет, пощади!

Я такою тебя не творил.

Ошибаешься, милый...

Все правда.

Не ведьма я в ступе.

Я любима, я знаю.

И ты мне

так мил...

Тут другая беда:

как нам вместе собраться?

Через мир-полотно

мне к тебе ни за что не пройти.

Помоги мне, мой милый!

Ведь может так статься -

мир проснется,

и нам нас уже не найти.

Помоги мне, мой милый!

Спаси меня из заточенья!

Ты же создал его,

ненароком меня разбудив.

ПОМОГИ мне, мой милый...

Ты можешь...

Оставь все сомненья.

Докажи мне, что ты не придуман,

а истинно жив...

Бедный, бедный художник!..

что он только ни делал!

И тогда, как безумец в окно,

он отчаянно – вовсе не смело –

молча кинулся к ней,

в полотно



* * *
















ОЖИДАЮЩИЕ НАС



Осенний вечер, и хозяин квартиры задерживается на работе. В квартире уже темно - и в этой-то темноте, напряженно вглядываясь в нее и еще старательнее вслушиваясь, неподалеку от дверей сидит собака и пытается проникнуть мысленным взором туда, за пределы квартиры. Вот ОН подходит к подъезду, идет по лестнице - сейчас, сейчас! Сейчас откроется дверь - и он придет. И мы пойдем гулять! Там, за игрой, я все ему объясню - и о том, какой он хороший, и о том, как томилось весь день мое сердце в ожидании вечера.

Рядом нетерпеливо шевельнулась кошка. В скрипе песчинок под ногами входящего в подъезд человека ей почудилось что-то единственное - ОН идет! Сейчас он придет - и я все ему расскажу, все, что удалось увидеть и услышать за день, все, что подумалось по этому поводу, все о том, как я ждала.

Человек приласкал кошку с собакой и прошел на кухню. Едва включился свет, попугайчик, сидевший на "дневной" жердочке, ловко ухватываясь клювом и лапками за прутики и перекладинки, устремился в уголок клетки, умостился там и стал делать "кувыри", ныряя головкой вперед и каким-то загадочным образом оказываясь после этого акробатического пируэта вновь сидящий в прежнем положении. Кувырей, он знал, надо делать три - и воля.

Выскочить из клетки, тронуть человека за ухо, прожурчать "встречную" песню - хорошо!, слететь кошке на голову - привет!, сделать вираж над собакой - привет и тебе. ОН ПРИШЕЛ.

* * *

Человек шел по лестнице и думал, что приготовить на ужин. Припозднился сегодня, а жена в командировке, собаку еще надо выгулять, много сегодня не погуляешь, вообще последнее время собаке не удается побегать всласть.

Да и куда особенно ткнешься с собакой, если и для детских площадок-то места нехватает. Не город, а какое-то городило. Городило-перегородило - кругом мусор, развалы земли и труб да не разбери поймешь чего.

Кошка-то уж ладно. Ей - старушке вроде как и не привыкать уже затворницей жить. А вот птичку жалко: молодая еще, птенец совсем. С ним бы сейчас говорить побольше, а так радио слушает целый день, а с него скорее запоешь, чем что-нибудь путное скажешь.

Кормить опять же. Собаке что? - суповой набор с овсянкой поварил хорошо, она и сыта. Овес проросший - вот интересно - на пару с кошкой едят, а вот поилки РАЗНЫЕ подавай, хотя в той и другой вода. Из одной и той же банки.

Говорят, щенку (а им-то и была на самом деле собака) витамины надо, какую-то костную муку, но человек смотрел на это проще и считал, что по сравнению с бродячей жизнью, из которой он выхватил жалобно плакавшего щенка, все и так более чем.

Кошке вот рыбу подавай - это точно.

Легче всего с попугаем. Ест себе свое просо и овес да все, что со стола ухватит - и ничего. Вон уже какие пятнышки красивые на щечках появляются. Только вот что-то не больно волнистый.

Животинки все были с улицы, все спасенные человеком - каждая по-своему. Он и относился к ним хоть и с нежностью, но без фокусов. Как-то не задумывался, что у кошки должны быть котята. Бесилась она, бывало - так что ж, дело житейское. Человек ведь тоже почти ничего по своей воле не делает, так что с животными все было по-человечески. Главное, что они были любимы, пусть даже и подневольно или что-то вроде этого. За такую л:~бовь трудно человека осуждать, потому что любить по-другому он почти что и не умеет.

Животные тоже любили его, кто как умел, конечно. Интереснее всего было с кошкой, потому что она жила в доме уже несколько лет и успела за это время изобрести самые разные формы демонстрации хорошего отношения к хозяевам. Главным, правда, все время оставался контакт ФИЗИЧЕСКИЙ, если не думать, конечно, что других выражений любви хозяева просто не видели и не понимали. Как бы там ни было, ПРИКОСНОВЕНИЯ кошке были очень нужны. Даже в старости.

Когда появился щенок, это стало особенно заметно. К этому времени кошка уж не больно-то могла сидящему человеку на колени запрыгнуть - и тогда она словно бы сделала щенка частью хозяина, посредником, так сказать.

Чтобы объяснить это, надо сначала сказать, что животные вообще дружили между собой, и вот когда щенок укладывал свою лохматую башку на колени хозяину, кошка на колени уже не лезла, а начинала ласкаться к щенку: "бодала" ему лапы, мурлыкала, притиралась к щенку боком, иногда на одном непрерывном движении переходя на ноги хозяина и на ножки стула. Как будто все это было одно и то же. Одно существо.

Частью этого существа был и птенец. Он в такие вечера или разгуливал по собачьей спине, что-то выискивая в ее непролазной шубе, или сидел на голове у хозяина, где насчет шерсти было заметно скучнее, зато можно было на уши сползать, с них - на плечи, и вообще лазить по хозяину было интереснее.

Прогулки с собакой обычно "привязывались" к какому-нибудь делу -магазину там, прачечной. И вот однажды - дело было под Новый год - хозяин привязал Джагу у магазина, а сам ввязался в очередь за сосисками, которые, что самое смешное, не очень--то любил, а кошка с собакой так и вовсе их не признавали, но вроде как все берут... Редко на него такая дурь нападала, а тут вот как назло.

Отчаянный крик Джаги он услышал, когда было уже поздно. Два каких-то молодца ухватисто заталкивали собаку в "Жигуленок" - и он добежал, добежал! - а делать что? Броситься под легковушку -это вам не под танк. Он не знал, как там это было на фронте, а здесь, по его мнению, фронта пока еще не было.

Он ошибался, воспитанный на детективах и "хорошей" литературе хозяин Джаги, да если бы и не ошибался, если бы понимал, что фронт был - много ли он мог? Стекла выбить? Машину камнем помять? Увы, он читал еще и газеты, да и просто глухим не был. Он знал: закон не на его стороне. Поэтому он и решил, сколь это кому-нибудь ни покажется странным, пойти законным путем: он запомнил цвет и номер машины и пошел в милицию.

Оказалось, что зря он не помял машину, потому как в таком случае его бы в милиции ждали (а не нарушай монополии на закон! а вообще!...) А так что? На него глядели как па несколько ненормального. Заявление, правда, приняли, но он чувствовал - им не до него. Здесь явно решались какие-то другие проблемы. "Черт его знает", - подумал человек. - "Может, я не прав". И не стал запоминать лейтенанта, тем более, что цвет был стандартный, а номера не было.

Действительно как ненормальный, он стал ездить на ближайший рынок в Химки и искать там Джагу по шапкам. Была даже в какой-то момент его самого испугавшая и в тоже время показавшаяся спасительной мысль вернуть Джагу домой в виде шапки. И уж наконец-то выгуливать его вволю.

Не нашел...

И прозевал Машку. А может, исчезновение Джаги просто подтолкнуло что-то в ее уже слабнущем организме.

Машка стала зябнуть и как-то скучнеть шерстью. Ее шубка, и без того не очень-то уже богатая, совсем потеряла вид. Исчезли шелковистость и блеск, и вслед за этим шерсть начала стремительно редеть.

Машка, однако, совсем не вела себя как физически больная. Все наоборот. Она лазила по квартире, лишь изредка что-то взмуркивая хозяину - ОНА ИСКАЛА.

Хозяину это казалось странным. Ну что искать собаку в квартире, когда ее и так было бы заметно, даже если бы она и умерла. Смешные эти животные! Вот что ты хочешь говори, а соображения все-таки не хватает! Ну что она ищет Джагу, когда так ясно, что его уже нет!?

Он, видно, как-то уже позабыл о шапке из Джаги, которую готов был носить, чтобы Джага хотя бы раз погулял вволю.

А Машка умерла.

И остался птич. Он подрастал. Он оформлялся, он начал говорить - и лишь потом выяснилось, что это была самочка.

Детей и телевизора у хозяев не было. Первых потому, что не повезло, второго - по собственному разумению. Поэтому, хотя вечерами они обычно что-то писали или читали, времени на общение с животными оставалось предостаточно. Можно было наблюдать за ними не спеша, можно было заниматься с ними, особенно в субботу-воскресенье. Собственно, кошка, собака и птица детей как раз им и заменяли. Хорошая была семья.

И вот остался один птенец...

В хозяевах что-то изменилось. Словно молодые родители, они стали читать все о птицах, не только о попугаях, а если уж и о попугаях, то обо всех, не только о волнистых. Заодно они узнали, что их попугайчик - не волнистый, а опалин, потому и волны на голове нет, оттого и лапки розовые. Узнали всякие премудрости про корма - из разных книжек советы давались подчас такие, что книжки хотелось выбросить. "Не берите птичку в руки никогда" - а попугайчик сам в руку лезет, и это ему явно нравится. В одной книжке петрушка - яд, в другой - укроп, в третьей всякая зелень - во благо. Плюнули на все советы.

Они еще ничего в себе и в этом неожиданно проснувшемся "птичьем" интересе не понимали. Радовались только, что птичка заменяет им и кошку, и собаку: игрива, как котенок, радуется тебе, как совсем недавно Джага. И вдруг - в одну и ту же ночь! - им приснилось, что птичка улетела в форточку. С каким же ощущением непоправимой беды они вынырнули из сна! И лихорадочно начали заколачивать окна сетками.

Хозяин и сам не заметил, как превратился в совершенно другого человека. Он стал пристально вглядываться во все живое на Земле и в людей в том числе. Иногда вечерами он вдруг ни с того ни с сего вспоминал горлиц на удивительной бакинской набережной - таких трепетных, таких нежных, он еще прозвал их "птичка ой-ей-ей". Оттуда же, из бакинского отпуска вспомнился ни с того, ни с сего один мужик, который неподалеку от Шиховского пляжа ловил креветок. Крупных он складывал в сетку, а маленьких... - нет, не в море он их выбрасывал, а далеко на берег.

Не успел еще герой нашего рассказа накалиться как следует, чтобы, презрев правило не копаться в чужом дерьме, кинуться на спасение креветок, как к нему подошел молодой человек, очень убедительно рассказал о том, что его мать с кошельком ненадолго отлучилась в город, а тут продают... в общем, надо три рубля, честью матери клянусь, что через час верну. Все. Героя рассказа, креветок, все его замыслы купили за три рубля. Часа три он ни о чем другом не думал. Потом решил, что эксперимент стоил того и успокоился.

Он стал другим человеком, но другой становилась и птичка. Контакт с человеком стал для нее одним из смыслов жизни. Чего только для этого птичка не напридумывала. Она, например, изобрела танцы, избрав для них современную музыку, причем в самом мощном звучании, и танцевала до самозабвения, сидя на руке у хозяина или хозяйки и позволяя вытворять с собой просто черт-те-что.

Она научилась совершенно феноменально имитировать журчание воды в кране или душе, когда хотелось пить или купаться, или просто по просьбе: "Водичка! Сделай водичку!"

Она освоила скрипы всех дверей и ручек на них, она комментировала все.

А поклоны, а свои собственные, самостоятельные танцы!

Совершенно незаметно птичка стала центром семьи, заменив одна-единственная! - и собаку, и кошку. И оставаясь собой при этом.

Жизнь постепенно успокоилась. Птичка все время была на месте, иногда болела, но она все время была - и первое, с чем сталкивался хозяин, приходя с работы, было бодрое "Фьють!" Птичка ждала, она была на месте, в углу клеточки, где надобно было сделать три "кувыря" - и затем к дверочке, к дверочке, оттуда - на руку хозяина, тут же (ритуал!) сделать "куфтик" (сходить в туалет, прошу прощения) и общаться, общаться...

О чем он думал в своем ожидании, за что любил людей? - трудно сказать. Но он ЛЮБИЛ ИХ. Он ЖДАЛ ИХ, ждал за троих. Это, наверно, общая судьба домашних животных: ОНИ ВСЕ ВРЕМЯ ЖДУТ. Весь день ждут, когда ОНИ придут с работы, всю ночь ждут, когда наступит утро. Они все время ждут нас, может быть, даже тогда, когда мы с ними.

- Что же здесь не так? - думал человек. - В чем мы недорабатываем? За что мы их обрекаем на это бесконечное ожидание? Или наша любовь не настоящая, потому что она - любовь для себя?

Да нет вроде. Жену-то свою он ведь любил не только для себя, это же было ОБЩЕЕ чувство.

Человек понимал, что он бессилен перед этой задачей, что он запутывается в этих сверхсложностях, а у птички, кажется, их не было. И временами он уже с каким-то робким уважение:: взглядывал на нее, потому что - здесь он, как ни странно, сообразил - ей была ведома тайна, для него непосильная.

Она любила его ПРОСТО ТАК. Не были ни он, ни его жена красавцами для нее - а она любила.

В чем дело здесь? Как понять?

Человек и не брался решать непосильные задачи, от любви, впрочем, не отказываясь ни на чуть. Еще бы! Он даже не знакомился с птичкой, не спрашивал робко, как зовут. Любовь получилась САМА.

- Ах! - говорила птичка, вытанцовывая вокруг его руки, а хозяева что?

Они тем и жили.

Завести кошку или собаку? Само слово "завести" казалось им гнусным. Завести можно машину, а здесь ведь живое существо, такое же, как они. Да и потом - к тому времени, когда эти мысли начали приходить им В ГОЛОВУ, В СЕРДЦЕ птичка заняла все возможные и невозможные места.

Так и прошло почти пять лет, пока однажды летним субботним утром до необъяснимости внезапно птичка не исчезла.

Вы помните, как переживал хозяин потерю собаки? Здесь все было иначе.

Даже смерть родителей он перенес, кажется, легче, чем потерю птички.

Никогда он не думал, что такое маленькое зелененькое существо может оказаться столь необходимым. Приходишь с работы - а никто тебя не ждет. Никто.

Как не поймешь кто, ты входишь в квартиру - ни собака к тебе не кидается, ни кошка своей ласки на тебя не излучает, а птичка, птичка где?

Как-то кем-то принято считать, что мужчине плакать стыдно. Сволочь какая-то это придумала! Жена и муж - хозяева - плакали и не стеснялись.

Смысл жизни, который, кажется, еще вчера совершенно конкретно был воплощен в каких-то делах, провалился начисто. Исчезло все. Люди обнаружили, что они осиротели.

Тоска, смертная тоска постоянным давящим грузом лежала на душе и не хотела уходить, и тогда хозяин, который заодно был еще и литератором "в стол" - и перестройка пока еще из периода страха его не вытолкнула - взялся за испытанное средство.


Надо написать о птичке. Надо отдать боль бумаге. Он выплакал, он высказал все, и у него получилась


ПЕСНЬ ПРОШЕ.


Проша! Да будут счастливы крылья твои! Да будет клювик твой никогда не отлучен ни от огурчиков, ни от картошечки, ни от свежей водички!

Да будут все так же прекрасны пятнышки твои - и синенькие, и черненькие; и хвостик твой - и синенький, и беленький; и глазки твои - глазки самой умной птички на свете; и лапки твои - самые ловкие лапки, какие только бывают у птичек.

Да будут все так же прекрасны разговоры твои, и песни твои, и журчания твои. И куфтики твои тоже, птичка.

Проша! Да будут все так же великолепны трюки твои, и озорство твое, и пусть столь же нежными будут ласки твои, даже если все это будет уже и не для нас.

Пусть люди, с которыми ты сейчас, будут понимать тебя, жалеть тебя и любить тебя. Пусть клеточка твоя будет всегда хороша для тебя, и да будет время твое в ней не больше и не меньше того, что ты захочешь.

Пусть будут прекрасны купания твои, и пусть повсюду будет так необходимая тебе чистота.

Птичка, птичка... Как же так получилось, что ты уже не ждешь нас дома, посвистом встречая каждый лифт, или ждешь, а мы придти к тебе не можем? Что же ты наделал, милый наш Прошечка, что же ты наделала, милая птичка и с собою, и с нами, и со всем этим миром?

Но где бы ты ни был, наш малыш, пусть всегда тебе будет, что пообдирать и что посбрасывать, и с кем поиграть, полетать и поругаться, потанцевать и попрятаться, поделать кувыри и урвирвы. Птичка! Ты где? Где ты, малыш? Если ты не вернешься туда, где ты - образ, где ты - символ всей жизни земной, то пусть будут счастливы крылья твои, что унесли тебя от нас, безутешно о тебе

тоскующих.

* * *

Лекарство, однако, не помогло. Боль осталась - и тогда вовсе не слова, выплеснутые на бумагу, не кошки и не собаки спасли героев нашего рассказа. Это смогла сделать только птица.

Теперь имя Ожидания - Буська.

С тех пор много воды утекло - и только ожидание не покинуло свой пост. Оно осталось, потому что без него любви не бывает, и потому еще, что оно взаимно.

Ведь не только животные все время ждут нас, но и мы их - и дело здесь всего лишь в том, что роскошь общения, о которой мы говорили в связи с животными - это касается и нас.

ОНИ дарят нам роскошь общения с природой, со своей собственной потребностью ЗАЩИЩАТЬ, ПРОСТО ТАК любить, просто быть самим собою.

Такое ожидание - ВСЕГДА АКТИВНО, и движение его происходит В ДУШЕ. И как знать, может быть, это единственная форма счастливого ожидания, даже если иногда от него душе и больно.

Это же все равно БЛАГОДАРНАЯ душа.

Благодарностью животным мне бы и хотелось закончить этот рассказ.


* * *


Мне глаза закрывать

ни на сколечко вовсе не надо –

предо мною и так неотрывно сияет лицо.

И улыбка твоя,

словно рай среди сущего ада,

посылает лучи, осиянные ролью гонцов.

Столько тихого счастья

и рядом - такой же печали,

столько нежности

с тенью лукавства на ней -

так что я,

осиян драгоценными, чистыми теми лучамп,

потянулся к улыбке -

улыбке неверной твоей.

И, касаясь пречистого,

звучного в ясности света,

и того, что тогда

было в мире превыше всего,

я к улыбке тянулся,

но что же, что это?..

Пустота предо мной...

Оказалось, там нет никого...

Очень трудно сказать,

что со мною тогда сотворилось...

И не то, чтобы умерло вдруг

несказанное то волшебство...

просто жизнь так печально

и так несуразно разбилась,

словно пала в застывший

и мрачный бетонный раствор...

Что же это?..

Как знать, что же это?..

Кем, когда

рождена та улыбка была?

И с какой она целью

сияла тем сказочным светом,

за которым реально

стояла кромешная мгла?

Или что я такое,

когда за святою улыбкой

человека живого

увидеть не в силах никак? -

словно мастер,

творящий волшебную скрипку

и совсем не владеющий

тонким искусством смычка...

Ну конечно!..

Конечно, во мне все тут дело

Ищешь то, что искал -

и находишь тогда

пустоту.

А душа еще пела...

Душа еще что-то там пела,..

знать не зная тогда,

что она отпевала мечту...

* * *

ШУТКА


"То, что говорят или делают не всерьез, ради развлечения, веселья" (С.И.Ожегов).

Кажется, я нашел тот узел, ту болевую точку, где животные и человек действительно принципиально различны. Это так называемая шутка.

Начнем с детства.

Школа. Как всегда после перемены, ребята летят в класс в последнюю секунду и - хлоп на место! А так услужливо подставленное перышко от той самой ручки, которыми когда-то писали в школах, и назывались эти ручки "вставочками". Чернильницы в школу таскали, вытирашки для перьев. Зимой, бывало, чернила в чернильницах замерзали прямо в классе во время, скажем, урока истории.

Сейчас многие склонны идеализировать людей, живших в первые десятилетия существования нашего государства, и уж конечно же, идеализировать и детей той поры. Иногда просто диву даешься, как деформирована бывает действительность, пройдя через память. Прямо розовые были времена, если верить нашей бытовой памяти. Страшно тяжелые - и розовые.

Если бы...

Писательская память - дело особое. Заявление, может, покажется кому-то и нескромным, но факты, факты...

Поговоришь с человеком из предыдущего поколения (меньше четверти века разницы!) - и что же помнит он? Отдельные картинки из детства, войну (это да!, тут воспоминания просто фонтанируют, принимая временами прямо-таки восторженный характер) и кое-что, но неотчетливо, из нашего времени.

А жизнь-то текла не только по законам общества, на которое мы время от времени склонны все сваливать, лихо воображая, что теперь у нас уже другое общество.

Взмах руки - и другое.

Мы же, между тем, жили еще и по законам человека - просто человека, как существа, как некой биологической сущности. Хитрой завитушки природы, близкой многим и не родственной никому.

Иногда кажется - и самому себе.

Итак, перышко. Конечно же, оно сломалось, правда, часть его осталась в парнишке, а далее - сепсис и смерть.

Шутка.

Та же школа. Страстно ненавидимой преподавательнице русского языка и литературы за что уж - не знаю, поскольку сам я никаких сложностей с этими предметами не имел и, еще будучи шестиклассником, готовил двух выпускников к экзаменам на аттестат зрелости, зарабатывая, наверно, моральный капитал I материальный на этом зарабатывали до революции и, кажется, начинают сейчас, в наше время, когда хоть и по кривой, но труд ума, труд души стал хоть сколько-нибудь, но цениться) - так вот, этой преподавательнице с неофициальным именем "Ода Фелица - Вера кобылица" под ножки ее стула влепили на пластилине четыре ружейных капсюля. И в каждый, понятно, была вставлена кнопочка. Обычная такая, канцелярская. Когда эти более чем сто гневных килограммов упали на стул, раздался "мирный взрыв".

На следующий день учительница вышла на работу вся в синяках, которые она заработала, когда билась об пол в совершенно естественной истерике. Ученики торжествовали...

И росли.

Потом они оказались в тридцать пятом цехе очень крупного и в те времена очень секретного завода, где, как водится, был бачок для питья с алюминиевой кружкой, прикованной к бачку надежной цепочкой. И вот на этом бачке как-то случайно-нечаянно появилась официальная табличка "Не трогать! Высокое напряжение". Никто и не трогал, пока табличка не надоела. Когда же она приелась, к бачку подобрались с тестером, и оказалось, что это была шутка.

Напряжения не было, и все пошло, как обычно. Табличка исчезла, но спустя не очень большое время появилась вновь.

Первый же человек, тронувший эту треклятую кружку, был убит.

Шутка.

Уже не шутя, а совершенно всерьез я вгляделся в свою собственную жизнь и увидел, что она во многом состоит из рабской последовательности таких вот шуток с той лишь разницей, что я пока еще жив.

Но это ненадолго. Еще десять-двадцать лет - при самом гигантском размахе надежд и воображения - и мне конец. Конец стихам, музыке, любви к живому, всему конец.

Вот и задумаешься тут об уровне позволения в шутках...

И вообще об этой странной способности человека все, что можно, и равно то, что нельзя, поворачивать к свету фальшивой какой-то стороной и после этого иметь наглость что-то там говорить о страусах...

Но и это не все. В отличие от животных, которые гоже не прочь поиграть, истинно человеческие шутки не бывают без посредника. Иногда это предмет, а подчас и вовсе другой человек. Никакого разговора о быстроте и ловкости крыл, ума, рук или ног тут и быть не может! Куда там, когда вокруг столько возможностей изувечить действительность более экономным образом!

А теперь рассказ, кажется, единственный в книге, в котором героев-животных не будет, разве что самую малость, так сказать, за кадром.

Ничего не поделаешь, говоря о любви, не миновать, видимо, было и такого поворота. Вот так. Да, герои этого рассказа - люди, и если события, которым предстоит произойти, покажутся вам несимпатичными, да и сами люди тоже восторга не вызовут, то это вовсе не являлось моей целью. Уверяю вас, я никоим образом не имел в виду плохих, подлых или еще там каких-нибудь отрицательных героев. Нет, это просто люди, самые обыкновенные наши соседи по планете Земля. То, что я этих людей выдумал, никоим образом не отменяет их реальность, тем более, что если выдумать людей еще кое-как и можно, то жизнь - нет.

Впрочем, судите сами.

Итак, перед вами счастливая семья и самые что ни на есть интеллигентные люди. Работал Нефедов... - не все ли равно, где он работал? Одно, правда, я могу и должен сказать определенно: ни способностями, ни трудолюбием бог его не обидел. То же и с его женой.

Оба были во втором браке, и намаявшийся в своей прежней жизни от тайных и явных последствий, прежде всего, своих собственных ошибок, превращавших порою его жизнь в сущий ад, Нефедов кинулся в свое запоздалое счастье со всем пылом, на какой только была способна его душа. Строился дом - да, именно так, если речь идет о создании НЕПОВТОРИМОГО ЖИЛИЩА, если речь идет о воплощении в нем личности хозяев, а не о стандартном следовании велениям времени, окружения и прочей чепухи.

Поменялось, кстати, и окружение - и лишь иногда Нефедов замечал, что в его жизни не осталось почти ничего своего. Только общее или ее. Все же, что не вписывалось в то условие, выбрасывалось им - как это говорится? - "на алтарь любви". Сын там, еще что-то личное.

Большая была работа - уминать в своей душе все это личное так, чтобы ни полсловом не высовывалось, ни полувзглядом не возникало.

Труд окупается, и хотя Нефедов и его жена относились к проклятому послевоенному поколению (он еще говорил: "Вот мы-то и есть настоящие жертвы войны"), некоторые успехи в делах служебных и общественных как будто бы решили снизойти и до них. И даже больше: на горизонте замаячили совсем уж радужные перспективы, обещая наконец-то известность, достаток, славные и интересные дела.

Все, кажется, было логично: дом стал расширяться, пусть и не достигая еще понятия мира, но иногда казалось уже - что-то вроде того.

Во всяком случае, и рассвет, и дневное тепло уже согревали не только КОГО-ТО, но и героев нашего рассказа.

И вот тут-то, в это многообещающее время, когда он уже начинал верить, что его жизнь не то, чтобы пошла в гору, но - и по справедливости, по справедливости! - оттенок незаурядности приобрела явно, он схлопотал от этой жизни не то, чтобы пощечину, а хуже - что-то вроде как мокрой тряпкой по лицу. И самое смешное, что подарочек принесла его собственная любимая жена.

Никакие такие глупости, вроде "без зазрения совести" или еще что-нибудь в таком разрезе Нефедову в голову не приходили. Вообще ничего такого из области сильных чувств и громких слов не было. Его душа словно бы оцепенела, совершенно бессильная осознать, вместить в себя происшедшее.

Прошлое как будто скомкалось, и все, что он увидел в нем, сначала свелось к какому-то зудящему чувству, что те приемы праздничности, которые изобрел он, Нефедов, и которым он научил ее и украшал их совместную жизнь - а жена так гордилась, что он "праздничный человек" - именно она, эта праздничность, но уже в лице его жены перенеслась к другому человеку. Это его словами, его находками, его стилем жизни, которые последнее время из него так беспощадно выкорчевывали, и которые, тем не менее, всегда казались Нефедову неприкосновенным имуществом их семьи - так вот оно что! - это, выходит, им самим было осияно общение каких-то совсем чужих людей - и Нефедов очень хорошо почувствовал, что это вовсе не "вторая серия", не перенос чего-то их личного, интимного в чужой праздник - а он еще, как последний дурак, так готовил жену в эту поездку и так готовился к ее возвращению, как, может быть, никогда - нет, это не было развлечением или овихрением с ее стороны, оформленным под развлечение всего лишь потому, что она иначе не умела.

Это было воровство.

И даже место действия, столь любимое ими обоими, хотя им никогда еще и не доводилось побывать там вместе - оно было, как мечта, как общее будущее, как недалекий уже светлы,: праздник так вот и оно было украдено. Надо же было именно так его подобрать, чтобы и мечту - мордой в грязь!

Нет, это не был разврат в стандартном понимании этого слова, когда в основу "любви" кладется физиология - и все дела. Тут была выстроена целая идеология, где в один узел было завязано все - в том числе и то, что так недавно числилось в наилучших чертах их бытия, и даже то, что едва ли не вчера признавалось в нем, в Нефедове самым ценным, самым дорогим, самым любимый. Теперь все это стало его виной, его бедой и его проклятием. Новая романтика, которая позволила его жене устроить в рамках их жизни свой собственный надельчик, состоящий только из удовольствий, только из развлечений, только из беззаботности, смела в душе жены Нефедова всю прежнюю их жизнь, показавшуюся ей, видимо, до крайности обыденной. Так и выскочил на свет этот прямо-таки заграничный праздник (как в кино про "их красивую жизнь"), оставив Нефедова словно бы на обочине проселочной дороги.

Можно ли было придумать интереснее и страшнее?

Можно, еще как, оказалось, можно...

Его списали, но не так, чтобы "с глаз долой, из сердца вон", а до предмета домашнего обихода. Его превратили в обслуживающий персонал этого чужого праздника, и вот как-то раз, направляясь где-то в районе полуночи к автобусной остановке встречать жену после очередной веселой телефонной ее просьбы, содержавшей, кроме того, чрезвычайно ценные для Нефедова сведения, "что у нее на сегодня все", и она возвращается домой, (для облегчения жизни уже, как вы догадываетесь, вернувшихся из поездки счастливых партнеров, эта непраздничная часть бытия - обслуживание жены по части встречания - была навешена на Нефедова), он вдруг проснулся.

Лучше бы он не делал этого!

Во всей ужасающей пропащести перед ним пронеслась его никакая жизнь, пронеслась - и закончилась тупиком, упирающимся в эту ночь, которая увиделась ему последней. Дальше он не видел ничего, а до этого - всего, кажется, и счастья-то было, что две недели в пионерском лагере и еще кое-что по мелочи: там день-два, там неделя. И все.

Он кинулся в самое детство и увидел, что уже тогда был изгоем, но, может, изгоями были все? Он не знал. Он ненавидел эти арестантские праздничные демонстрации, но, может быть, они всем были противны, эти странные подневольные шествия, во время которых положено было ликовать? Опять неведение...

Он терпеть не мог эти дурацкие субботники, но металлолома собирал больше всех. Почему? Тогда-то, наверно, все и началось, уже тогда он заложил основу своего сегодняшнего крушения.

Но как все понять, как связать воедино? Его душа, приученная больше к действию, чем к сложным внутренним движениям, несколько оторопела.

Как быть, если необходимо сделать что-то только с самим собою? Как быть, если первое, что заползло в душу Нефедова - это глубокое и сочувственное понимание самоубийц. Это, несомненно, было бы горем для его жены, потому что на одном празднике далеко не уедешь, и убив "скучное", он убил бы и этот паразитический праздник.

Тут-то и дошло до Нефедова примерно то, о чем я говорил в самом начале, когда писал о чисто человеческих шутках. Он догадался, что душе его нужен посредник. Или много посредников. Только с их помощью он сможет убить свою прежнюю душу, изгваздав ее в грязи и пакостной радости. И только убив ее, он может надеяться хоть на какое-то продолжение жизни.

А значит, надо стать сволочью. Или смерть, или это.

Легко сказать, если почти к пятидесяти годам быть сволочью Нефедов так и не научился! Ничего себе, необходимость ликбезика на закате жизни! И в то же время он понимал, что не быть сволочью - это какой-то дефект развития, его личный дефект. За него-то он и платит своей неудавшейся жизнью, долго гнувшейся так и этак и вот треснувшей, наконец.

Боже мой, - думал Нефедов. - Почему же животным, всем этим голубям, воронам и собакам не приходится быть сволочами? Почему им неведом этот мир лжи, в который жизнь швыряет ребенка прямо из заповеди "Не ври", да и вслед ему поет все ее же, неустанно сталкивая с одной только необходимостью врать, подличать и все такое?

Как он им завидовал, животным - живущим честно и прямо - и все это без малейших услуг исповедника! И что бы, интересно, наговорили о себе люди, если бы им довелось хоть раз в жизни, хоть наедине с самим собой сказать правду обо всей этой жизни? Нет, - понял Нефедов. - Никто ничего не скажет. Ничего не расскажут эти везунчики, умертвившие душу, может быть, еще тогда, когда они и не подозревали о ее существовании, и только ему-недотепе приходится делать это сейчас - в ясном сознании и трезвой памяти.

И он взялся глушить сознание и память. Первым его посредником в убивании души стал алкоголь.

Неплохой был парнишка, но довольно быстро выяснилось, что он "не тянет" против беды, порожденной совсем другими причинами.

И вообще, в однополом посреднике есть что-то извращенное, усмехнулся Нефедов. - Дружить с ним можно. Любить нельзя.

Люди, однако, уже успели ему опротиветь. Он наконец-то решился самому себе ясно сказать, что его шеф - всего лишь жалкий полуграмотный хам, вынесенный на верха науки послесталинскими годами смуты, когда отнюдь не самые талантливые, а самые "советские", как это понималось в те времена, оказывались на коне, что вся их "контора", как и бесконечное множество других -просто банда приспособленцев, что его жена - нет, здесь язык его еще заплетался, как будто душа все-таки цеплялась за какой пусть и ложный, но святой уголок едва ли не на самом ее дне. Зато он все отчетливее видел, кто есть он сам - без жалости, может, даже и с перебором он топтался по своей пустопорожнести, пока наконец не понял однажды, что ошибается.

Нет, это мир пуст, и ему, Нефедову, просто нет места в этом лживом, бесталанном, подлом мире людей.

И он нашел себе спасительную нишу. Не то, чтобы он в самом деле "стал считать ворон", но он отвернулся от людей.

Ничего и никому из них! Если жизнь и пропала - так ведь не вся же! Вон голуби с воробьями суетятся - чем не жизнь?

Нефедов соорудил для себя какую-то странную радость из бесцельного болтания по улицам и разглядывания всякой живности. Радость, однако, оказалась недолгой. То есть живность-то, конечно, была хороша, да только вот душа от этой хорошести и не выздоравливала, и не умирала. И никак не переставала быть душой ЧЕЛОВЕКА.

На работе, как ни странно, дела его пошли лучше, причем всего-то он перестал кому бы то ни было улыбаться и хотя бы полсловом касаться в разговорах неслужебных тем, объявив их для себя запретными. Да, и еще он прекратил себя связывать какими бы то ни

было просьбами. "Ороботел", - говорил он сам о себе. НО И ТОЛЬКО САМ СЕБЕ, хотя он, естественно, не мог не заметить в себе утраты всякого интереса к книгам, фильмам и всей этой дребедени. Душа-то оставалась человечьей, это так, но она же, если вы помните, была еще и израненной, а это уродует.

В принципе-то, жена его немножечко убила, просто они оба не догадывались об этом. А что? - ходит человек, дышит, ест, глаза, правда, ни на что не смотрят и не стремятся - но разне разглядишь за этим потухшим взором призрак гроба?

Как-то раз, когда полоса "животных" прогулок уже была позади, Нефедов, как потерянный, тащился с работы домой, как всегда, сидя словно бы на двух стульях: и домой идти было тошно, и бездомным щенком мотаться по улицам тоже было стыдно.

Дело было осеннее, и темнело еще не слишком раз to, но и в темноте Нефедов все равно бы все разглядел!

В парке на скамеечке сидела девушка, а на плече у нее - ворон! Самый настоящий, аспидно-черный, с черными же в синее глазами.

Нефедова неудержимо потянуло к этой странной паре, а огромная птичина по мере его приближения приоткрывала клюв да так и встретила его с угрожающе открытым клювом. И - ни звука.

Нефедов молча остановился около девушки - девушка, как девушка, вот ворон - это да, а она улыбнулась и сказала:

- У тебя беда, я вижу. Если хочешь, пойдем, посмотришь, как мы живем. Вдруг я тебе помогу?

И он пошел, и эти прогулки быстро превратились в традицию.

Они что-то рассказывали друг другу, но больше говорили так, ни о чем, и - как-то так получилось - вроде бы никогда не соглашались и в то же время никогда не спорили друг с другом.

Например, девушка решительно не разделяла его точку зрения на человека, как на что-что чуждое природе. Вот цивилизация - это наверно, да и то не всякая. А человек - что человек? Он нисколько не хуже других. Если о Красной книге, так динозавры и мамонты, например, скорее всего, без помощи человека вымерли. Тут, выходило у нее, важнее осознать не столько то, что пора перестать вредить природе, сколько то, что ты ответствен за помощь, за живое вообще, если волею той же природы оказался так ядовит. И она почему-то была убеждена, что почти все люди, как были, так и остались природными - важно только, чтобы их не собиралось слишком много в одном месте. В массе всегда всплывает дрянь, а она объединяется. Он бы сказал: "Дерьмо", а она нет, как видите.

Понятно, что говорили они и о любви (но не то, что вы думаете).

- Не убивайся, - говорила она. - Ты ничего не потерял. Она плохая партнерша тебе была и тому малому - тоже. Потому, что сама себе она плохой партнер. С истинного пути она свернула задолго до тебя - уж поверь как-нибудь, постарайся, хоть я ее никогда и не видела.

- Тут сама суть важна, сама ненастоящая ее жизнь. Да, тоже ненастоящая, какой ты считаешь свою. Правда, насчет твоей я с тобой не согласна.

- А у нее? Посмотри только, ведь это же все было не всерьез. Сначала поулыбаться, потому что хорошие отношения - это прежде всего, и вообще - это так по светски.., потом разок станцевать, а это уже нечто. Прикосновения, глаза в глаза, все такое... Ты знаешь, ты и сам, поди, в юные годы считал многое из этого прямым путем к любви, так сказать.

- Потом сходить в ресторанчик, провести полночи за милой беседой или более подходящим развлечением - все, как в игре, но наш шутливый подход к жизни жестоко карает нас. Человек и сам не замечает, как становится рабом своих собственных шуток, а от шуток этих начинает нести мертвечиной. Не бойся, это не ты умер. Это она умерла. Дошутилась.

- А ты никогда не шутишь?

- Я? Никогда. Да, вот еще что я забыла тебе сказать. Может, это и некстати, но мной ты от нее не вылечишься.

- Как партнером? - неожиданно дрогнувшим голосом спросил Нефедов.

- Да, именно так.

- Почему? - это уже совсем теряясь.

- У меня любовь. Настоящая. Этому не изменяют.

- Я не понял. Почему же я его никогда не видел, - возразил Нефедов.

- Ты его видишь все время, - ответила она. - Вот почитай, сказала она, подвинув к нему лист бумаги и тут же начав тихим голосом.


Ни одухотворена, ни бездушна,

не слыша пустые слова,

природа ни зла, ни радушна,

а просто и только жива.


Между рожденьем и смертью,

все подвергая сомненью,

не мысль торжествует на свете –

в мире живет размножение.


Выдумки о любовях,

тонких душевных движениях –

все это - снова и снова

в нас говорит размножение.


В мире людей не бывает

ни встреч, ни разлук, ни чудес

То размноженье играет

-физиологический бес.


Обиды, восторги, узоры,

признаньевые кружева

-в мире есть только партнеры

по очереди и по два.


И не бывает измены,

как не бывает любви.

Все эти перемены –

физиологический свист.


Что же? Признать пораженье?

И все же любовь - не фантом

Но только без размноженья.

Только с иным существом.


- Дорогая.., - неожиданно мелодично-гортанно сказал он, прижавшись к щеке девушки, стал осторожно перебирать ее волосы.

- Да, - сказала она, закончив читать стихотворение, не я тебе сейчас нужна, а просто нормальная хорошая самка, для видимости любви, так что не волнуйся - она получится сама. У людей получается, хочешь ты этого или не хочешь. Только не забывай, что это подделка, и никогда не оставляет настоящего чувства.

Нефедов ушел, и его опять трудно было назвать счастливым, тем более, что искать просто партнера ему как-то не улыбалось. Из прежней жизни он тоже хорошо усвоил, что протекала его жизнь с обыкновенной самкой.

Где сейчас Нефедов, я не знаю.





















* * *

Спасибо, Создатель,

за эту последнюю милость.

Спасибо за высшую

неимоверную честь.

Спасибо за то,

что на свете она появилась.

Спасибо за то,

что и я в этом мире пока еще есть

Спасибо за тихую

музыку улочек Праги,

за долготерпение

милых хозяев ее,

что дали мне в ночь

сколько хочешь просторной бумаги •

пиши, дорогой,

если сердце от горя поет.

Пиши свои странные

полупонятные песни,

когда для тебя

это словно бы выход к врачу.

Вот я и пишу

на родном языке на чудесном,

но, знаете, если всерьез,

и по-чешски хочу.


* * *


















БУСЯ И ТИШКА


Тишку подобрали на улице в редкостный для зимы 1988-1989 годов период, когда было всерьез холодно.

Птичка погибала. Женщина, которая наткнулась на Тишку, "птичницей" не была, а была просто хорошим человеком, и потому она "перебросила" Тишку одной моей знакомой, у которой были два попугая - значит, птичница, значит, поможет птичке: Знакомая, в свою очередь, обратилась ко мне, и я выдал туда тьму всевозможных советов а также книжку "Болезни певчих и декоративных птиц", но не этим, конечно, Тишка был спасен от смерти. Просто Мария Натановна Фишман любит птиц и умеет их любить...

Пока Тишка выздоравливал, я, покачиваясь в своем сознании от "да" до "полу-да", все больше склонялся к "да". Да, Тишку надо взять к себе, где, как мне казалось, его уже ждала потенциальная невеста Буся.

Буська. Появилась она у нас довольно своеобразно, и началось все с почти мистического исчезновения Прошки. Когда-нибудь я расскажу об этом, сейчас же ограничусь тем, что поиски Прошки были прямо-таки отчаянными.

Были объявления, было странное поведение отдельных граждан, в упор непонимающих, зачем так убиваться по какой-то птице, которую "давно кто-нибудь съел", когда «гораздо проще и умней»- купить себе новую".

Дался нам этот позорный человеческий ум, спасти от которого нас, может, только животные и смогут, да куда там! Мы и это не в силах понять!

"Подумала!" - это жуткое слово иногда просто трудно переносить.

В эти же дни другая соседка как-то сообщает:

- А я, кажется, вашу птичку видела.

- Где? - вскинулся я.

- Да вот тут, - показала она под дерево метрах в двадцати от подъезда. - Я тогда еще сразу ПОДУМАЛА, что это ваиа птичка. Я ему: "Птичка-птичка" - а он взял да на дерево и улетел.

- Когда это было?

- Да дня четыре назад. Я еще тогда ПОДУМАЛА, что надо бы вам сказать, а потом ПОДУМАЛА - вы тоже его, наверно, увз'дите, раз он около дома летает.

Представляете, три раза подумала! Вы чувствуете, что мысль здесь прямо-таки кипела, а результат?! Во всяком случае, мизантропов в этот миг я очень понимал, но вместо того, чтобы шарахнуть эту женщину хотя бы "тихим, добрым словом", вновь кинулся развешивать объявления. И в тот же день, если считать днем пять минут двенадцатого ночи, нам сообщили о появлении птички. Это было совсем близко, в микрорайоне Бусиново, да если б и далеко - разве уснешь, если где-то рядом, возможно, Прошечка? Мы устремились туда...

В полупустой комнате на люстре под самым потолком сидел попугайчик и с тревожной надеждой глядел на нас. Не тот...

И мы пошли домой. Спалось, однако, все равно неважно, так что было время вспомнить и огромные жареные семечки на газете в углу комнаты (с тех пор Буська вообще никакие семечки ни на дух не принимает, в лучшем случае гневно скидывая их с ладони на пол), и отсутствие воды - в общем, к утру стало ясно, что птичку надо забрать, вновь удариться в объявления, но уже- о прилете попугайчика, а он пока хотя бы поживет "по-человечески".

Так и сделали, если не считать того, что поймать Буську было невероятно сложно, и вообще она оказалась птицей до крайности дикой, кричала по-сорочьему и если чего и не боялась, так это растений, особенно деревца апельсина, в котором весьма искусно пряталась - и только хруст уничтожаемых листьев выдавал ее.

Особенно панически Буська боялась руки, так что казалось именно ладонью ее когда-то крепко и прихлопнул. Отсюда и некоторая кособокость, и поврежденная лапка.

Началась работа. Помогало в ней то, что Буська очень, ну просто очень любила клеточку, как, впрочем, любит ее и сейчас. Чуть что не так - Буська в клетке. Именно на пороге клетки она впервые и взяла у меня изо рта семечко конопли.

Дело двинулось, и когда раздался очередной телефонный звонок, мы Буську уже не отдали, хотя и понимали, что на этот раз, скорее всего, звонят действительно хозяева.

Не знаю, по каким признакам, но это угадывалось, хотя цвет головки, например, хозяйка знала неуверенно и в йоге кричала мужу: "Слушай, какая у него голова?" На мой вопрос, как это так может быть, она отвечала, что, мол, не все ли равно - живет себе и живет. Поврежденная лапка тоже была в новинку, но!

- Она дикая у нас (с ударением на втором слоге), уж такая дикая, что просто страсть! И все время цветы ест.

Дикий, "что просто страсть", волнистый попугайчик не вдруг встречается, а если прибавить еще время, место и окрас, то это была Буська. И тогда я спросил:

- Она у вас корм с руки ест?

- Нет.

- А из рук?

- Нет.

- А на плечо к вам она садится?

- Нет.

- Тогда это не ваша птичка. Так Буська приобрела новый дом.

И вот Тишка. Его спасли, но если б я знал, что не до конца... Да, лапки у него пострадали, от них осталось гораздо меньше, чем до обморожения, но - Тишка, Тишка! - сам Тишка ка ?ался нам уже спасенным. И, боже ж мой, что за птица это оказалась! Столько ласки, столько, я бы сказал, душевности было во всех его движениях и во всем, что он говорил!

А какой у него был мягкий и бесшумный полет! Всю жизнь, наверно, я буду помнить, как Тишка легким порхом < летал мне на плечо и сходу, едва коснувшись меня, невыразимо ласково говорил: "Тишка, Тишка..." И столько в этом голосе звучало от того, кто когда-то с Тишкой общался, что становилось совершенно ясно хороший человек был его хозяин. И еще - мастеровой. Это было так слышно из того, как Тишка - громко и снова, снова ласково! воспроизводил удары по чему-то железному, и что-то такое в хорошем смысле рабочее слышалось в его добротных оценках происходящего...

- Так, - говорил Тишка. - Вот и ладненько. Вот л получается, Тишка-птичка...

Уж сколько говорунов - и среди птиц, и среди людей - я на своем веку видел! - как Тишка, не говорил никто.

Так, однажды, когда субботним утром почтальонша принесла мне гонорар за небольшую радиопередачу (кстати, о кошках) и, чтобы организовать все бумажки, зашла на кухню, где, копоыась в своем хозяйстве, склонилась над столом, Тишка порхнул ей на плечо и внятно, очень ласково спросил:

- Я Тишка, птичка. Ты кто?

- Я почтальон! - выпрямившись, как солдат на смотру, ответила почтальонша.

Мультфильм!

Даже радиопередачи Тишка комментировал на ласковых тонах, хотя по сути того, что он говорил, он их, похоже, очень не жаловал. Ничего не поделаешь, Тишка, который так славно имитировал журчание, если ты наливал в стакан минеральную воду или пиво имитировал, а потом смачно изображал все последующее и говорил: "Закусывай давай!" - так вот, именно эта симпатизирующая всему на свете птичка терпеть не могла радиопередач.

Здесь, правда, я, кажется, переобобщаю.

Тишка не любил последние известия.

- Призывы эти дурацкие! - говорил он. - Улучшить надо, понимаете! Пресечь решительно! Порядок надо навести в стране, наконец! Безобразие! Призывы дурацкие!

Если слышать только эти слова, если только из н::х исходить, может составиться впечатление о птице раздраженной и грубой, а ведь ласковее Тишки я вообще птички не видел. Да и не увижу, может быть...

К сожалению, никак невозможно передать интонации, с которыми Тишка сообщал мне, слетев мне на плечо, едва я приходил с работы, что он - ну не знаю я, как об этом писать, чтобы прозвучал этот невыразимо ласковый тон! - Тишка, трусишка, проказник- безобразник, Тишка,.. птичка...

Вам кажется, что все это случайные звуки? Конечно, случайные. Вот только что-то ни у кого я этих случайностей не слышал, особенно в таком количестве и качестве.

Когда я привез Тишку домой, то довольно смутно представлял себе, как я познакомлю его с Буськой, чтобы не спровоцировать тяжкую войну. В итоге я решил сходу запустить его к Буське в клетку.

Так и сделал - и к моему большому удивлению сначала они друг друга как бы и вовсе не заметили. Тишка сразу пошел есть, а Буська как сидела на жердочке, так и не шелохнулась. Лишь спустя минуты три она как бы совершенно по своим делам и не спеша, по стеночке, по стеночке подгребла к кормушке, где • вот это уж совсем было чудно - тоже принялась за еду. Представляете, птицы впервые видят друг друга - и вдруг такая идиллия!

Впрочем, надолго Буськи нехватило, и внезапно, как говорится, на совершенно ровном месте она вцепилась Тишке в хвост.

И понеслась погоня. Тишка не отвечал на Буськины выпады. Он безропотно, но - хотите верьте-хотите нет - не без достоинства уворачивался от Буськиных атак и ни разу не попытался дать сдачи, хотя и выглядел много мощнее Буськи.

В итоге я открыл клетку, и война охватила теперь уже всю кухню. Время от времени, правда, в этих перепархиваниях возникали паузы, когда одна из птиц направлялась в клетку, чтобы перекусить. В итоге, когда настала ночь, обе птички оказались в клетке, где и проспали до утра как ни в чем не бывало.

А утром военные действия прекратились, и это, конечно же, было заслугой Тишки. В первую очередь Тишки.

Дело в том, что, удирая от Буськи, он не забывал говорить ей что-то хорошее. И дама оттаивала понемногу, пока в какой-то момент уже не она за Тишкой полетела, а он за ней. Как всегда бесшумно Тишка приземлился рядом с Буськой и вдруг выдал такой каскад поклонов, танцевальных па и очаровательнейших трелей, что кто угодно не устоял бы. Только не Буська, потому что в ответ она вцепилась Тишке в бок. Он отскочил, но тут же с возгласом "Дурочка ты моя!" начал подтанцовывать к Буське.

И дрогнула Буська, и потянулась к Тишке уже с совершенно влюбленной мордочкой. До первого поцелуя оставалось буквально мгновение, и тут Тишка сорвался: вместо того, чтобы зафиксировать успех, он решил еще одну песню с пляской исполнить. И Буська -стервозная натура - тут же вцепилась ему в хвост, переломив одно из хвостовых перьев. Стерпел Тишка и это...

Он уже знал, наверно, что дело налаживается, и Буську он покорит безусловно... Вот только не знал Тишка, что буквально на следующий день мы с женой уезжали в Прагу и для удобства ухода за птицами, доверенного на этот период старушке-теще, собирались развести птиц по разным клеткам и комнатам. Тишка-то что - он спокойно шел в клетку с плеча и так же без обид сидел в клетке столько, сколько надо. Это с Буськой были проблемы.

Незнакомого человека ради торжества своих крыльеь она могла всласть "намотать", прежде чем решала пойти-таки в клетку. Но и это не все. За время бездомной жизни, а оно, кажется, было у Буськи не таким уж коротким, она много чего нахваталась и, как всякая дворняжка, стала птицей сообразительности необыкновенной. Все запоры на клетках были для нее просто тьфу, и Буська не только ловко открывала их, но и так же спокойно, зайдя в клетку, за собой закрывала. Поэтому дверь клетки приходилось завязывать резинкой или киперной лентой, да еще двойным узлом, потому что один Буська запросто развязывала.

Так и началась их любовь, по сути, с разлуки...

Может, поэтому, а может, потому, что Тишка вылечился все-таки не до конца и никогда не был полностью в сборе, постоянно оставаясь каким-то распушенным, но только по приезде из Чехословакии мы застали дома лишь Буську... Тишка умер второго января уже нового года, даже не увидев новогоднего праздника...

И осталась только память об этой восхитительной птичке, которая за считанные дни так успела привязать меня к дому, что без Тишки он, честное слово, стал каким-то чужим...

И еще остались Тишкины трели. Иногда, когда Тишка вспоминается особенно сильно, их напевает Буська...
























* * *

Даже трудно поверить, что ты существуешь на свете.

Я помыслить не мог, что придет этот сон наяву.

И когда? Не в зените и не на рассвете,

а когда я под горку и только под горку живу.


Как подумаешь, сколько осталось денечков -

и на сказку ложится печальная тень.

Я бы сам отступился и дошел до последней до точки,

но превыше меня светлой сказки непрожитый день.


Он живет предо мной, для меня совершенно неясен.

Ничего я не знаю об этом загадочном дне.

Но, как ты, моя сказка, он так несомненно прекрасен,

как та боль, что с тобой поселилась во мне.


Что-то полузабытое, но совершенно иное,

что-то самое первое душу открыло мою.

Как же мне повезло, что все это случилось со мною,

пусть и стоном сейчас я слова этой песни пою.


Ничего, что беда. Я не раб уже собственной тени.

Ничего, что разлука. Без встречи бы ей не бывать.

Я о вере забыл и не помню я цвета сомнений.

Все закрыла во мне тихой сказки волшебная стать.


И волна за волной заливает меня благодарность,

что я дожил до этого светлого дня.

Так спасибо тебе, что жила в этом мире кошмарном,

что ждала бесконечно, что встретила все же меня.


* * *

















СИПА ЛЮБВИ



По случаю отъезда в отпуск одной нашей сотрудницы я взял к себе ее птичек, двух голубых попугайчиков.

Он - Чика, она - Долли.

Хозяйка сказала, что Чика - парень ласковый, а Долли - бука. И вообще - Долли получалась так себе птичка. И клевака. А Чика ест с руки. И еще - Долли не может летать. Она "плюхается".

Метро. Птички жмутся друг к другу и успокаивают себя непрерывными поцелуями. Когда я положил на клетку руку, они переместились так, чтобы оказаться под рукой.

Мы приехали домой, я уселся у клетки и добрых три часа с ними проговорил. Все им объяснил про то, какие у них лапки, пятнышки, "глазки синенькие, реснички голубенькие", ну и так далее. Первый контакт, и вроде он получился. Особенно с Чикой, потому как Долли действительно дичилась.

А Чика, издавая после мелодичных "самцовых" трелей резкие "стреляющие" звуки, уже подбирался к пальцу, явно желая его коснуться.

Долли, кстати, тоже выпевала самцовую трель, в связи с чем, несмотря на очевидные "дамские" признаки, жена решила принять ее за мужичка. А восковица коричневая - так что ж?

Она же вон какая разросшаяся. Просто по причине какой-то болезни она неправильная.

Но Долли была женщиной...

Дело происходило в пятницу. И настал вечер и ужин. По такому -птичкиному - случаю ужинали мы с женой в торжественной "большой" комнате, а клетка стояла в глубине комнаты на другом столе.

Несмотря на заверение хозяйки, что птицы могут жить только в клетке, мы, естественно, дали им возможность выйти па волю. Вот что хотите со мной делайте, но не могу я, чтобы птица все время была взаперти! Птица же...

Ну вот, значит, ужинаем мы, разговариваем, птицы выбрались на клетку, свет горит только над нашим столом, и в комнате постепенно темнеет.

В какой-то момент, когда, очевидно, была пересечена некоторая невидимая для нас черта сумерек, я оглянулся на ребят и буквально остолбенел.

На клетке сидели две зеленые птички. Того же природного окраса, что и наша Буська.

Что это?! Ощущение какого-то наваждения даже для меня, исследователя-профессионала.

Начинаю подбираться к клетке, чтобы рассмотреть это чудо. Шаг, еще шажок - голубые птички! Десять сантиметров назад - зеленые. Вперед - голубые.

Электрическое освещение? Сумрак? Главное, кажется, в другом. Все они, созданные человеком - белые, желтые, голубые, остаются в сути своей зелеными. Кстати, и белые их мордочки превращались в желтые. Все по-настоящему. Природное неистребимо.

Так и в нас, русских, несмотря на тысячелетие несколько нелюбимого мною православия как сидело язычество, так и сидит. И слава тому.

В итоге при определенном освещении и в нас, наверно, можно разглядеть что-то настоящее.

А птички голубенькие, но это уже в субботу, днем.

Утро было ранним. Уже в шесть утра они нас разбудили звонкими трелями.

Не уступала им и Буська, выговаривая с кухни не только свое звонкое "Фьють", но и загадочные "Тигрик" и "Джаджик". Наташа думает, что это наши же несколько измененные имена - Игорь и Наташа.

Буся - она ведь птица творческая.

В субботу мы их и познакомили.

И началось...

Дело в том, что наша Буся в состоянии просто великолепном. Вся блестит, а что зеленая, а не голубая - так все равно они все зеленые. И Чика не мог этого не оценить. И от Буськиного внимания не ускользнуло, что Чика - молодой, складный и в хорошем состоянии парнишка.

Короче, Чика начал ухлестывать за Бусей, а она не возражала.

Она показала Чике, какая она летунья. Сначала, правда, они прямо на клетке чуть-чуть пообъяснялись с Долли, пофехтовали клювами, но, как это обычно и бывает у зверей, без особых последствий.

Чика тоже продемонстрировал свои летные качества и радужные перья, ловко шныряя между огромных гладиолусов, которыми я встретил жену после очередной Чехословакии.

Далее Буся научила Чику есть специально им выделенный пластик батона, окрошку (из одной тарелки со мной). Ну и так далее.

И Долли не выдержала. Она, может быть, хотела всего лишь присоединиться. Что это было! С клетки, вниз, почти камнем, она действительно плюхнулась на кресло с беспомощно раскинутыми крыльями. И тут выяснилось, что по жердочке в клетке она бегать может, а вот по креслу или ковру - нет. Не отцепляются когти, Долли бьется, запутывается еще больше - сердце обрывается!

Перепугался я ужасно. И дело не только в том, что птица чужая. Просто страшно все это было. Птица! И такая тяжелая инвалидность. Да и под хвостом (извините - там, там) как-то голо.

Я рванул к креслу почти как ненормальный, как-то выпутал Доллины когти и перенес ее на клетку. И - не знаю уж теперь, нечаянно или с пониманием - тут же устроил из ладони этакий шалашик.

Долли! Долли ползком, еле-еле подгребла к моей руке и залезла под нее. И замерла.

Знаете, вот не верю я в экстрасенсов! Вообще в чертовщину не верю. Но, может, и правда, во мне что-то особенное есть, потому как зверям мои руки помогают. Насчет людей - пусть лнди скажут.

Помогли они и Долли, если не считать того, что эта несчастная птица у нас в этот день несколько переименовалась. Она стала Доля, чаще Долечка. Жалко же.

И еще. Когда я держал ее в руке, трогал ее губаки - глаза в глаза - я разглядел, какая нежная у нее душа. Никакая не бука, а просто бедная, несчастная, но и счастливая духовный богатством, которое нередко сопутствует физической ущербности, птица.

Что-то мои руки сделали, и Долечка стала пытаться летать - и это было вполне осознанное, активное стремление. Мы много разговаривали - и вот уже и она, и Чика охотно подставляли клюв, по которому я слегка, чуть, как это у попугайчиков принято, пощелкивал пальцем. Чика при этом еще и башку раздувал с умилительным звуком "Уррр"...

И - в руку. Но это Долли. Чика в руке кричал и вообще вел себя

трусовато. А Долечка - Долечка в руку. И там хорошо. Там что-то происходит. Что-то важное для нее. И нужное.

Решающим в итоге оказалось другое.

Отношения Чики и Буськи продолжали развиваться, в основном прямо на привозной клетке. Если Долли не может летать и, можно сказать, ходить, то это вовсе не значит, что она такая уж немощная. Клювик у нее будьте-нате. Покрепче Буськпного. И она вполне смогла это Буське объяснить.

Тут-то Буся и выступила. Она улетела на кухню и позвала Чику, и он в миг оказался там.

И они любезно разместились на перекладине наше;: "кухневой" люстры (громко говоря).

И тут! Она летела! Она летела через всю квартиру. На плечах у нее выступила кровь, дышать ей было трудно восковица-то заросла!), но летела она! Чика - все, что у нее осталось. Вся надежда ее. И любовь. И сила любви подвигла ее на этот полет.

Уже снижаясь, она разглядела, кто где, взмыла вверх и точно вклепалась в перекладину между Бусей и Чикой.

Много чего после этого было, но не в нем главное.

Что-то у Долли с крыльями в этот миг произошло.

Теперь она порхает.

Но здесь и другое важно. Сейчас, вот прямо во время создания этого рассказа, Чика ухаживает за Долечкой. Время от времени они взлетают и, совершив синхронный пируэт, усаживаются на клетку.

Сила любви...


Прощайте, потомки

и предки,

и те, что со мною.

Прощайте, цветы

и все то, что уже неживое.

Прощай, моя радость,

что очень недолгой была.

Прости меня, Зло,

если я натворил тебе зла.

Простите меня,

если сможете, хоть ненамного,

все те, кому в жизни

я что-то случайно открыл.

Простите, все те,

кто душой поклоняется Богу,

нисколько не зная,

что Бог не бездушен -

он просто бескрыл.

Простите меня,

все сомненья,

смятенья,

ошибки,

пусть даже прощения

я уже не заслужил...

Прости меня,

тайна

одной несказанной улыбки,

которую я

так отчаянно, чисто любил.

Улыбки священной,

улыбки такой музыкальной...

Прекрасной в ночи

и в сиянии нашего дня...

Прости мне любви моей

голос несмело-печальный

и, если сумеешь,

прости на прощанье меня.


* * *





БУСЕЧКА...



Прежде чем приступить к этому, последнему, может быть, в моей жизни рассказу о животных, я должен сказать, что в предыдущем я немного слукавил. Я как бы забыл сказать, что Чика, хотя и ухаживал за Долечкой, не забыл и о Буське. Просто ого любовь к Долли была нежной, а к Бусе - страстной.

Достаточно сказать, что когда он дважды прорывался к Бусе на кухню, переправить его к себе можно было только в завернутом виде. "Улетать" его представлялось невозможным. Сколько ни гоняй - он - уже, кажется, на грани разрыва сердца от утомления совершал, тем не менее, несколько головокружительных пируэтов и настойчиво приземлялся на Бусиной клетке - и было абсолютно ясно: умрет, а не сдастся. Уже в отчаянье, бывало, кричишь: "Чика! Ну, Чиконька! Ну, милый!" - но куда там!

Клюв раскрыт, крылья топориком - только если аккуратно накроешь скатертью...

Кажется, часами они могли глядеть друг на друга • нос к носу, щека к щеке и просто так.

И это с Буськой-то, которая всего лишь полтора года тому назад смертным боем молотила Тишку...

А Чика-Чика-Чика! - восторженно взлетал он, радужно распуская хвост, а за ним - одновременно, как будто их выстреливали, Буся и Долли.

Дамочки объяснялись, но обе птицы были достаточно мудры, чтобы не наносить друг другу никаких травм.

Да и не они же решали.

Чика.

А он вполне привечал Долечку, но - ничего не поделаешь - глаз не мог отвести от Буси, когда они встречались.

И вот расстались они...

И другой стала наша Буся.

Она искала и звала Чику и, наконец, " А Чика! Чика! Чика! вскричала она в 11.35 ночи, в тот самый, кажется, миг, когда Чика умер.

От тоски?

Не знаю.

Но поступок Чики мне понятен.

Духовный мир животных, как я думаю, гораздо богаче нашего. Я, например, от любви умереть не сумел, а умереть от нее можно. Или, во всяком случае, хотеть умереть.

Прошку, кота Прошку помните?

А теперь вот у меня из головы не выходит Чика.

И Буська перед глазами - сразу, как-то вдруг ставшая старушкой.

Ест овес.

Его ел Чика.

В упор не видит темное просо (его не ел и Чика).

И еще - посидеть там, где была клетка с Чикой и Долечкой, и где они на пару с Чикой дружно - с разных сторон клеточной решетки - обдирали ветки рябины, а это вовсе в спальне.

Что это, граждане?

Не слишком ли мы заблудились в наших человеческих ценностях, забыв о ценности живого?

Разве проблема, допустим, какого-нибудь кошачьего Ирака в связи с кошачьим Кувейтом была бы проблемой для Барсика - вожака моей кошачьей команды на съемках фильма "И увидел я зверя" ?

Да никогда!

Просто Ирак мгновенно занял бы свое место. И никакое другое. А если он его, свое истинное место, предположим, наконец-то и занял, то и это было бы понято однозначно.

Правда, сейчас все это мне как-то неинтересно.

Буська, невероятно жизнестойкая и адаптивная Буська скучает и чахнет на глазах. И если была она, как трепещущий огонек - а именно так оно и есть, если добавить, что был этот огонек огнем жизни - то теперь он угасает.

А какая птица была! Впрочем, судите сами.

У многих моих друзей и знакомых птицы погибали при самых нелепых обстоятельствах. Например, завалившись за холодильник.

Буське похулиганить - первое дело, и возможности для этого она находила неустанно, а что? Разве не дело сбросить за холодильник хотя бы одну из фирменных банок с чаем, что в иные времена на нем буквально громоздились? Дело, конечно.

Так, в частности, она лишила нас черносмородинового чая, потому как при ударе он раскрылся и весь высыпался.

Я еще вернусь к Буськиным действам в связи с холодильником, а сейчас мне хочется сказать о том, что однажды, по-моему, Буська в своих "номерах" не то чтобы побила мировой рекорд, а просто должна была попасть в книгу рекордов.

С полок она любила сбрасывать все, что придется, но как-то раз ей подвернулась литровая бутылка из-под белого сухого итальянского вермута "Кора".

Бутылка эта, надо сказать, огроменная и тяжеленная, но не для


Буськиной сообразительности, да и сила у птиц, в расчете на вес, не чета нашей. А если еще и ум добавить, да еще и Буськин, то понятно, что она вмиг нашла, как и где упереться лапками, чтобы клювом - строго в соответствии с законами резонанса - раскачать бутылку. И грохнуть ее.

По загадочной случайности бутылка упала точно на кофемолку, стоявшую на секретере, где располагалась и клетка Бусечки.

От такого удара кофемолка сквозанула, куда смогла, но тоже не просто так, а точно на будильник, который я секунду назад завел и, получается, куда надо на стол поставил.

Будильник, как, в итоге, и все остальное, оказался на полу.

Результат: будильник - вдребезги, кофемолка - тоже, целы Буська и бутылка, но Буська к тому же еще и удовлетворенно замечает: "Чик!", а "Чик!" - это очень довольный, даже смачный такой щелчок, ничего общего не имеющий с нынешним тоскливым "А Чика-Чика-Чика!".

А еще вдруг я вспомнил, как я привез из Риги "лакомку".

Как она кинулась! Она всегда и точно знала, что ей хорошо и что - нет.

Буся знала многое о себе, а мы - гораздо меньше.

Но вернемся к холодильнику.

Однажды, наконец, Буся вместе с очередной банкой упала за него и сама.

В смятенных чувствах я кинулся к холодильнику - а попробуйте сдвинуть с места эту махину, за годы просто вросшую в пол и к тому же спаянную в единое целое со столом, газовой плитой и мойкой!

- Буся! - наверное, кричал я, безуспешно лапая холодильник, но она не подарила мне особого времени для суперэмоций.

Она тут же нашла ход на волю и, выбежав из-под холодильника, на него же и взлетела - прямо перед моим перепуганным лицом.

- Чик! - сказала она с видимым удовольствием от хорошо исполненного дела.

Такова была Буська, но теперь-то она уже другая...

Она стала очень много спать, время от времени открывая глаз и скорбно-укоризненно взглядывая на меня.

На полке прямо над Бусиной клеткой стояли две игрушки: мохнатенькая черная кошка и некий человечек вроде Чебурашки. До ужаса озорная, раньше Буся очень любила с ними играть. Предварительно хорошенько их отволтузив, она волокла игрушки к краю клетки и сбрасывала вниз, на пол и, а затем, склонив головку, с видимым удовольствием наблюдала их падение, сопровождая это дело веселым "Ур-люр-лю", очень похожим на смех, мелодичный и нежный.

Возвращать игрушки можно было бесконечно. Она играла...

Теперь, даже если Буся и оказывалась на полке, она пробегала мимо игрушек так, словно они исчезли.

Но зато она стала прятаться. В висящую на стенке сосудину для варки кофе, причем на самое дно, где и лежала, так что пришлось постелить туда кусочек кошмы. Или, когда еще долетала до так называемой "большой" комнаты, между книгами. Под секретер. И вообще она явно искала укромные местечки, где ее не было видно.

Иногда она словно бы веселела и становилась похожа на прежнюю, но все было так, да не так.

Вот она, как раньше, устраивалась в одном из двух ритуальных мест - на углу секретера или на холодильнике и скромно так, но весьма активно начинала поглядывать на меня - давай, мол, я готова.

Если я почему-то не реагировал, то запросто мог получить и гневное "Фьють!".

И я откликался.

Нос к клюву, словно соединившись в одно существо, если не считать того, что время от времени я целовал ее в лобик, я начинал свою песню.

Бусечка-птичка! Глазки синенькие, реснички голубенькие -Бусечка-птичка! Мордочка желтенькая у Бусечки, а сама зелененькая вся! А пятнышки какие - и синенькие, и черненькие, а черненькие еще и ожереловые! Птичка - красавица, и спинка так светится! А хвостик какой - синенький весь, синенькие оба! Ты моя Буся, милая птичка, красавица! А умный какой, Бусечка птичка-птичечка! А лапки у Буськи, какие лапки ловкие! А крылышки у Бусечки - самые быстрые, и клювик - самый умелый клювик на свете, Бусечка-птичка! Умница-красавица, Бусечка!

Буся речи эти выслушивала с вниманием необыкновенным, а если после монолога, который - и очень часто - повторялся практически слово в слово, я еще начинал издавать всякие щелкающие и другие странные звуки, она до точек сужала зрачки, дугой - и очень красиво - изгибалась, поднимая хвост едва ли не вертикально.

А толку-то что с меня? Или с моей жены, хотя именно ей при утренних встречах Буся распускала-таки веером свой радужный, как у Чики, хвост. Даже больная, она старалась...

Она вообще старалась. Природная интеллигентка бандитка Буся старалась даже играть, как прежде, показывая, что еще может шалить, но мы как-то одновременно и радовались этому, и жили в - постоянной панике, тем более, что диапазон ее стараний резко сузился. Например, она уже не "читала", как прежде, газеты - по возможности, в мелкие клочья.

Мы же видели, что с ней происходит.

Мы видели, что все это Бусечка делала не для себч, а для нас, тем более, что она еще и звала при этом Чику, которого мы, даже если бы теперь и очень захотели, вернуть уже не могли.

Вы знаете, почему.

И что я, дурак, сразу от Чики отказался, когда его хозяйка, увидев волшебное превращение Долли, предложила оставить птиц у меня?! А как же? - разве можно лишить птичницу ее любимых птиц?

Долечка, между тем, без Чики вполне живет, пусть и вновь перестала летать, хотя это, скорее всего, не потому, что без Чики, а потому, что без Буси.

И вообще Долли не выходит из клетки.

Вновь зарастает ее восковица и раздувается зоб.

Чики нет, и только Буся, могучая Буся, не желая жить, продолжала биться за жизнь.

Такая вот драма при довольно бессильных ее свидетелях - нас.

Все иногда было, как прежде, но вдруг, иногда буквально через минуту-две после моих "песен" она слетала на тол, робко подгребала ко мне или к жене и тихо выстраивалась где-то в направлении нашего взгляда.

Если ее не понимали (или - вначале - делали вид, что не понимали), она вскидывала головку - и, боже, такая мольба была в ее взоре, что душа вздрагивала!

Надо было подставить палец, отогнуть воротник рубашки или чего там, чтобы открыть доступ к шее и плечу - и птичка мгновенно заныривала туда. И замирала.

Она искала живого тепла и стремилась к нему, как только могла. Склоните голову на плечо - и она тут же залезет в образовавшуюся между плечом и подбородком "норку".

Часами, просто до того, что сам уже окостеневаешь, она способна сидеть в руке, прижавшись к груди.

Вся эта, казалось бы, умилительная картина на cimom-то деле пугает.

Я боюсь смерти Буси, тем более, что какой-то частью своего сознания догадываюсь - это, может быть, последняя в моей жизни птичка. А как жить без птицы? Я не понимаю.

Разве что собственную душу превратить в птиц/ и улететь с ней...

Перед смертью Буся подарила нам луч надежды.

Неожиданно ей стало много лучше, и было это в воскресенье вечером. Днем я добыл для нее витаминный набор трав, и она - все в той же отчаянной борьбе за жизнь, хотя нас не покидало ощущение, что жить ей не хочется, - активно поела его и тут же залезла ко мне за воротник свитера.

А вечером у нас была гостья. Буська спала в клетке на кухне и вдруг не нынешним ее трескучим, неловким и с промахами полетом, а прежним бесшумным и точным прилетела к нам в "большун" комнату.

Со всеми пообщалась, посидела у каждого на плече, потопталась по головам, перебирая волосы, пошныряла во все тарелки и поиграла цепочкой на шее жены. И даже явно с удовольствием послушала музыку, как и раньше, весьма удачно подсвистывая ей.

И мы еще обрадовались, что птичке стало лучше, и она, кажется, выбирается.

Только ночью до меня дошло, что у людей подобные улучшения нередко бывают как раз перед смертью, и она, возможно, прилетала попрощаться - и я в панике помчался на кухню, насколько это было возможно в темноте и, соответственно, при ходьбе на ощупь.

Птичка была жива.

И в полшестого она еще жила и только после, где-то к восьми утра, аккуратно сложив крылышки и лапки, она уже лежала на полу клетки...

Буся! Великолепная, как сама жизнь, Буся... Ты и в смерти осталась удивительно красивой - с тем же блестящим пером и феерически сияющими неповторимыми изумрудно-зелеными перышками на спинке между крыльями.

Как же все это?..

И как мне жить, если все, что я могу для тебя сделать - это записать возникший у гроба с птицей и политый слезами рассказ.

И на могиле твоей растет жасминовый куст...


* * *

Как движение бывших светил,

так и наша душа нереальна,

и когда она тихо печальна,

и когда ее гнев охватил.


И, быть может, когда-то давно

домовой в деревенском подвале

был вот так же во всем нереален,

словно жизнь, сочиненная сном.


Домовых-то давно уже нет -а

душа вот еще сохранилась,

словно чья-то последняя милость,

словно прошлого тающий след.


Догорает душа, как заря.

Я и есть ее голос прощальный,

пусть кажусь я себе нереальным,

и другие о том говорят.


Далеко от сегодняшних дел

были эти умершие звезды,

но светить после смерти не поздно,

если честно при жизни горел.




Книги по теме

Дополнительно


Rambler's Top100  no© 2010–2013, Кто ты? – психологические тесты он-лайн